Неточные совпадения
Вот если вы
не согласитесь с этим последним тезисом и
ответите: «
Не так» или «
не всегда так», то я, пожалуй, и ободрюсь духом насчет значения героя моего Алексея Федоровича. Ибо
не только чудак «
не всегда» частность и обособление, а напротив, бывает так, что он-то, пожалуй, и носит в себе иной раз сердцевину целого, а остальные люди его эпохи — все, каким-нибудь наплывным ветром, на время почему-то от него оторвались…
Случалось, что через час после обиды он
отвечал обидчику или сам с ним заговаривал с таким доверчивым и ясным видом, как будто ничего и
не было между ними вовсе.
Пораженный и убитый горем монах явился в Константинополь ко вселенскому патриарху и молил разрешить его послушание, и вот вселенский владыко
ответил ему, что
не только он, патриарх вселенский,
не может разрешить его, но и на всей земле нет, да и
не может быть такой власти, которая бы могла разрешить его от послушания, раз уже наложенного старцем, кроме лишь власти самого того старца, который наложил его.
Дмитрий задумался, потому что ничего
не мог припомнить, что бы такое ему обещал,
ответил только письмом, что изо всех сил себя сдержит «пред низостью», и хотя глубоко уважает старца и брата Ивана, но убежден, что тут или какая-нибудь ему ловушка, или недостойная комедия.
— Это и я знаю-с, что через лесок, —
ответил ему Федор Павлович, — да дорогу-то мы
не совсем помним, давно
не бывали.
— Старец Варсонофий действительно казался иногда как бы юродивым, но много рассказывают и глупостей. Палкой же никогда и никого
не бивал, —
ответил монашек. — Теперь, господа, минутку повремените, я о вас повещу.
Но Миусов
не успел
ответить на этот сарказм, их попросили войти. Вошел он несколько раздраженный…
—
Не беспокойтесь о моем мнении, —
ответил старец. — Я вполне верую в искренность вашей тоски.
Ввязывался, и по-видимому очень горячо, в разговор и Миусов, но ему опять
не везло; он был видимо на втором плане, и ему даже мало
отвечали, так что это новое обстоятельство лишь усилило все накоплявшуюся его раздражительность.
— К сожалению, вашей статьи
не читал, но о ней слышал, —
ответил старец, пристально и зорко вглядываясь в Ивана Федоровича.
Тот наконец ему
ответил, но
не свысока-учтиво, как боялся еще накануне Алеша, а скромно и сдержанно, с видимою предупредительностью и, по-видимому, без малейшей задней мысли.
Появление Дмитрия Федоровича заняло
не более каких-нибудь двух минут, и разговор
не мог
не возобновиться. Но на этот раз на настойчивый и почти раздражительный вопрос отца Паисия Петр Александрович
не почел нужным
ответить.
— Говорите без юродства и
не начинайте оскорблением домашних ваших, —
ответил старец слабым изнеможенным голосом. Он видимо уставал, чем далее, тем более, и приметно лишался сил.
— Какому? Быдто
не знаешь? Бьюсь об заклад, что ты сам уж об этом думал. Кстати, это любопытно: слушай, Алеша, ты всегда правду говоришь, хотя всегда между двух стульев садишься: думал ты об этом или
не думал,
отвечай?
«За что вы такого-то так ненавидите?» И он
ответил тогда, в припадке своего шутовского бесстыдства: «А вот за что: он, правда, мне ничего
не сделал, но зато я сделал ему одну бессовестнейшую пакость, и только что сделал, тотчас же за то и возненавидел его».
— Про долг я понимаю, Григорий Васильевич, но какой нам тут долг, чтобы нам здесь оставаться, того ничего
не пойму, —
ответила твердо Марфа Игнатьевна.
Конечно, тот
не очень-то даже и претендовал на это: каким-нибудь купчишкам или мещанам он и
отвечать не стал бы.
Боялся он
не того, что
не знал, о чем она с ним заговорит и что он ей
ответит.
— Я завтра буду у Хохлаковых, —
ответил Алеша. — Я у Катерины Ивановны, может, завтра тоже буду, если теперь
не застану…
—
Не только говорил, но это, может быть, всего сильнее убивало его. Он говорил, что лишен теперь чести и что теперь уже все равно, — с жаром
ответил Алеша, чувствуя всем сердцем своим, как надежда вливается в его сердце и что в самом деле, может быть, есть выход и спасение для его брата. — Но разве вы… про эти деньги знаете? — прибавил он и вдруг осекся.
— Ему очень худо, он, может быть, сегодня умрет, —
ответил Алеша, но отец даже и
не расслышал, да и вопрос свой тотчас забыл.
«Уж третий день как
не ночует, может, куда и выбыл», —
ответил старик на усиленные вопросы Алеши.
Он взял кредитки и с минуту почти и
отвечать не мог, совсем что-то новое промелькнуло в лице его.
— То-то и есть, что
не отдал, и тут целая история, —
ответил Алеша, с своей стороны как бы именно более всего озабоченный тем, что деньги
не отдал, а между тем Lise отлично заметила, что и он смотрит в сторону и тоже видимо старается говорить о постороннем.
Но Смердяков
не удостоил
ответить. После минутного молчания раздался опять аккорд и фистула залилась последним куплетом...
Скажи мне сам прямо, я зову тебя —
отвечай: представь, что это ты сам возводишь здание судьбы человеческой с целью в финале осчастливить людей, дать им наконец мир и покой, но для этого необходимо и неминуемо предстояло бы замучить всего лишь одно только крохотное созданьице, вот того самого ребеночка, бившего себя кулачонком в грудь, и на неотомщенных слезках его основать это здание, согласился ли бы ты быть архитектором на этих условиях, скажи и
не лги!
«Имеешь ли ты право возвестить нам хоть одну из тайн того мира, из которого ты пришел? — спрашивает его мой старик и сам
отвечает ему за него, — нет,
не имеешь, чтобы
не прибавлять к тому, что уже было прежде сказано, и чтобы
не отнять у людей свободы, за которую ты так стоял, когда был на земле.
Он попробовал заговорить с извозчиком, и его ужасно что-то заинтересовало из того, что
ответил ему мужик, но чрез минуту сообразил, что все мимо ушей пролетело и что он, по правде, и
не понял того, что мужик
ответил.
— «Мама, —
отвечает ей, —
не плачь, жизнь есть рай, и все мы в раю, да
не хотим знать того, а если бы захотели узнать, завтра же и стал бы на всем свете рай».
«
Не то что день, и много дней проживете, —
ответит, бывало, доктор, — и месяцы, и годы еще проживете».
Только что я это проговорил, так все трое они и закричали: «Помилуйте, — говорит мой противник, рассердился даже, — если вы
не хотели драться, к чему же беспокоили?» — «Вчера, — говорю ему, — еще глуп был, а сегодня поумнел», — весело так ему
отвечаю.
«То-то вот и есть, —
отвечаю им, — это-то вот и удивительно, потому следовало бы мне повиниться, только что прибыли сюда, еще прежде ихнего выстрела, и
не вводить их в великий и смертный грех, но до того безобразно, говорю, мы сами себя в свете устроили, что поступить так было почти и невозможно, ибо только после того, как я выдержал их выстрел в двенадцати шагах, слова мои могут что-нибудь теперь для них значить, а если бы до выстрела, как прибыли сюда, то сказали бы просто: трус, пистолета испугался и нечего его слушать.
«Нет,
не преувеличенно, —
отвечает мне, — поверьте, что совершить таковой поступок гораздо труднее, чем вы думаете.
«Вы спрашиваете, что я именно ощущал в ту минуту, когда у противника прощения просил, —
отвечаю я ему, — но я вам лучше с самого начала расскажу, чего другим еще
не рассказывал», — и рассказал ему все, что произошло у меня с Афанасием и как поклонился ему до земли. «Из сего сами можете видеть, — заключил я ему, — что уже во время поединка мне легче было, ибо начал я еще дома, и раз только на эту дорогу вступил, то все дальнейшее пошло
не только
не трудно, а даже радостно и весело».
На горестный вопрос отца Паисия, устремленный к Алеше: «Или и ты с маловерными?» — я, конечно, мог бы с твердостью
ответить за Алешу: «Нет, он
не с маловерными».
Если же спросят прямо: «Неужели же вся эта тоска и такая тревога могли в нем произойти лишь потому, что тело его старца, вместо того чтобы немедленно начать производить исцеления, подверглось, напротив того, раннему тлению», то
отвечу на это
не обинуясь: «Да, действительно было так».
На это я
отвечу опять-таки: да, мой юноша веровал, веровал свято и нерушимо, но я все-таки
не прошу за него прощения.
Вообрази: я ей отписал о всем приключившемся, и, представь, она мне мигом
отвечает запиской, карандашом (ужасно любит записки писать эта дама), что «никак она
не ожидала от такого почтенного старца, как отец Зосима, — такого поступка!» Так ведь и написала: «поступка»!
— Пойдем к Грушеньке, — спокойно и тотчас же
ответил Алеша, и уж это было до того неожиданно для Ракитина, то есть такое скорое и спокойное согласие, что он чуть было
не отпрыгнул назад.
На вопросы Мити
отвечал уклончиво: «
Не знаю, ох
не знаю, где же мне это знать», и т. д.
— Кричишь? — завопил Митя. — Где она? — Но,
не дав
ответить еще слова обомлевшей от страху Фене, он вдруг повалился ей в ноги...
«
Не на то, что ее тут нет, — осмыслил и сам
ответил Митя себе тотчас же, — а на то, что никак наверно узнать
не могу, тут она или нет».
Очень торопился,
отвечал резко, очень странно, мгновениями же был как будто вовсе
не в горе, а даже весел».
— Так вы только запачкались, а
не ранены? Так уж лучше вымойтесь, —
ответил Петр Ильич. — Вот рукомойник, я вам подам.
— Пистолеты? Подожди, голубчик, я их дорогой в лужу выброшу, —
ответил Митя. — Феня, встань,
не лежи ты предо мной.
Не погубит Митя, впредь никого уж
не погубит этот глупый человек. Да вот что, Феня, — крикнул он ей, уже усевшись, — обидел я тебя давеча, так прости меня и помилуй, прости подлеца… А
не простишь, все равно! Потому что теперь уже все равно! Трогай, Андрей, живо улетай!
— Отчего
не поговорить? Дайте и другим говорить. Коли вам скучно, так другие и
не говори, — вскинулась опять Грушенька, видимо нарочно привязываясь. У Мити как бы в первый раз что-то промелькнуло в уме. На этот раз пан
ответил уже с видимою раздражительностью...
Если та, думал он,
ответит на вопрос: она ли дала три тысячи давеча, в таком-то часу, Дмитрию Федоровичу, то в случае отрицательного ответа он тут же и пойдет к исправнику,
не заходя к Федору Павловичу; в противном же случае отложит все до завтра и воротится к себе домой.
Впустили его во двор довольно скоро, но на вопрос: почивает ли уже барыня или еще
не ложилась — дворник
не мог
ответить в точности, кроме того, что в эту пору обыкновенно ложатся.
Когда же де Петр Ильич, все еще
не хотевший верить ему, пригрозил, что он пойдет и кому-нибудь расскажет, чтобы пресечь самоубийство, то сам-де Митя, осклабляясь,
ответил ему: «
Не успеешь».
—
Не виновен! Виновен в другой крови, в крови другого старика, но
не отца моего. И оплакиваю! Убил, убил старика, убил и поверг… Но тяжело
отвечать за эту кровь другою кровью, страшною кровью, в которой
не повинен… Страшное обвинение, господа, точно по лбу огорошили! Но кто же убил отца, кто же убил? Кто же мог убить, если
не я? Чудо, нелепость, невозможность!..