Неточные совпадения
Он явно намекал, и я вспомнил
мои разговоры с ним о власти Несбывшегося. Эта власть несколько ослабела благодаря острой болезни, но я все еще слышал иногда в душе ее стальное движение,
не обещающее исчезнуть.
На эту тему я много раз говорил с Филатром. Но этот симпатичный человек
не был еще тронут прощальной рукой Несбывшегося, а потому
мои объяснения
не волновали его. Он спрашивал меня обо всем этом и слушал довольно спокойно, но с глубоким вниманием, признавая
мою тревогу и пытаясь ее усвоить.
Среди уродливых отражений жизненного закона и его тяжбы с духом
моим я искал, сам долго
не подозревая того, — внезапное отчетливое создание: рисунок или венок событий, естественно свитых и столь же неуязвимых подозрительному взгляду духовной ревности, как четыре наиболее глубоко поразившие нас строчки любимого стихотворения. Таких строчек всегда — только четыре.
Как я заметил, он
не переставал интересоваться
моим скрытым возбуждением, направленным на предметы воображения. Я был для него словно разновидность тюльпана, наделенная ароматом, и если такое сравнение может показаться тщеславным, оно все же верно по существу.
Не знаю, что произошло с Лерхом, но я
не получил от него столь быстрого ответа, как ожидал. Лишь к концу пребывания
моего в Лиссе Лерх ответил, по своему обыкновению, сотней фунтов,
не объяснив замедления.
Он приглашал открыть карты. Одновременно с звуком его слов
мое сознание, вдруг выйдя из круга игры, наполнилось повелительной тишиной, и я услышал особенный женский голос, сказавший с ударением: «Бегущая по волнам». Это было как звонок ночью. Но более ничего
не было слышно, кроме шума в ушах, поднявшегося от резких ударов сердца, да треска карт, по ребру которых провел пальцами доктор Филатр.
Убедившись, что имею дело с действительностью, я отошел и сел на чугунный столб собрать мысли. Они развертывались в такой связи между собой, что требовался более мощный пресс воли, чем тогда
мой, чтобы охватить их все — одной, главной мыслью; ее
не было. Я смотрел в тьму, в ее глубокие синие пятна, где мерцали отражения огней рейда. Я ничего
не решал, но знал, что сделаю, и мне это казалось совершенно естественным. Я был уверен в неопределенном и точен среди неизвестности.
Он только что кончил зевать. Его левая рука была засунута в карман брюк, а правая, отгоняя сон, прошлась по глазам и опустилась, потирая большим пальцем концы других. Это был высокий, плечистый человек, выше меня, с наклоном вперед. Хотя его опущенные веки играли в невозмутимость, под ними светилось плохо скрытое удовольствие — ожидание
моего смущения. Но я
не был ни смущен, ни сбит и взглянул ему прямо в глаза. Я поклонился.
— Я взошел по трапу, — ответил я дружелюбно, без внимания к возможным недоразумениям с его стороны, так как полагал, что
моя внешность достаточно красноречива в любой час и в любом месте. — Я вас окликнул, вы спали. Я поднялся и, почему-то
не решившись разбудить вас, хотел пойти вниз.
Я спустился в ярко озаренное помещение, где, кроме нас двух, никого
не было. Беглый взгляд, брошенный мной на обстановку,
не дал впечатления, противоречащего
моему настроению, но и
не разъяснил ничего, хотя казалось мне, когда я спускался, что будет иначе. Я увидел комфорт и беспорядок. Я шел по замечательному ковру. Отделка помещения обнаруживала богатство строителя корабля. Мы сели на небольшой диван, и в полном свете я окончательно рассмотрел Геза.
— Итак, — сказал Гез, когда мы уселись, — я мог бы взять пассажира только с разрешения Брауна. Но, признаюсь, я против пассажира на грузовом судне. С этим всегда выходят какие-нибудь неприятности или хлопоты. Кроме того,
моя команда получила вчера расчет, и я
не знаю, скоро ли соберу новый комплект. Возможно, что «Бегущая» простоит месяц, прежде чем удастся наладить рейс. Советую вам обратиться к другому капитану.
— Мне показалось, — заметил я, — что ваше мнение связано
не в
мою пользу такими соображениями, которые являются уважительными для вас.
—
Не спорю. —
Мое дружелюбное оживление прошло, сменяясь досадой. — Проиграв дело в одной инстанции, следует обратиться к другой.
Не знаю, что подействовало неприятнее — грубость Геза или этот его странный порыв. Пожав плечами, я спустился на берег и, значительно отойдя, обернулся, еще раз увидев высокие мачты «Бегущей по волнам», с уверенностью, что Гез или Браун, или оба они вместе, должны будут отнестись к
моему намерению самым положительным образом.
Ряд никогда
не испытанных состояний, из которых я
не выбрал бы ни одного, отмечался в мыслях
моих редкими сочетаниями слов, подобных разговору во сне, и был
не властен прогнать их.
— Заметьте, — сказал Филатр, останавливаясь, — что Браун — человек дела, выгоды, далекий от нас с вами, и все, что, по его мнению, напоминает причуду, тотчас замыкает его. Теперь — дальше: «Когда-то, в счастливый для вас и меня день, вы сказали, что исполните
мое любое желание. От всей души я надеялся, что такая минута
не наступит; затруднить вас я считал непростительным эгоизмом. Однако случилось, что
мой пациент и родственник…»
Но на этой дороге я
не получу ничего, потому что
мое желание
не может быть выполнено никем.
Сказав так и предупреждая
мои слова, даже
мое молчание, которые, при всей их искренности, должны были только затруднить этот внезапный момент взгляда на открывшееся чужое сердце, — Филатр позвонил и сказал слуге, чтобы подали экипаж.
Не прощаясь окончательно, мы условились, что я сообщу ему о посещении мной Брауна.
Почему я ушел — это
мое дело, и Гез в том
не виноват.
По запродажным документам,
не стоившим мне ни гроша, оно значится
моим, но
не более.
Я выслушал Брауна без смущения. В
моей душе накрепко была закрыта та дверь, за которой тщетно билось и
не могло выбиться ощущение щекотливости, даже — строго говоря — насилия, к которому я прибегал среди этих особых обстоятельств действия и места.
Мне показалось, что из глаза в глаз Геза, когда он умолк, перелетела острая искра удовольствия назвать такую сумасшедшую цифру. Взбешенный, я пристально всмотрелся в него, но
не выдал ничем великого своего удивления. Я быстро сообразил, что это
мой козырь. Уплатив Гезу двести фунтов, я мог более
не считать себя обязанным ему ввиду того, как обдуманно он оценил свою уступчивость.
— Я должен вам сказать, господин, — проговорил Гораций, потирая ладони, — что будет очень, очень весело. Вы
не будете скучать, если правда то, что я подслушал. В Дагоне капитан хочет посадить девиц, дам — прекрасных синьор. Это его знакомые. Уже приготовлены две каюты. Там уже поставлены: духи, хорошее
мыло, одеколон, зеркала; постлано тонкое белье. А также закуплено много вина. Вино будет всем — и мне и матросам.
Вскоре разговор перешел к интригам, которые велись в госпитале против него, и обещаниям
моим написать Филатру о том, что будет со мной, но в этих обыкновенных речах неотступно присутствовали слова «Бегущая по волнам», хотя мы и
не произносили их.
Не сдержав досады, я ответил ему, что
мои правила против залезания в чужое жилье без ведома и согласия хозяина.
Гез кратко приветствовал меня, и я заметил, что он
не в духе, так как избегал
моего взгляда.
Бутлер, наиболее симпатичный человек в этой компании, откашлявшись, сделал попытку завязать общий разговор путем рассуждения о предстоящем рейсе, но Гез перебил его хозяйственными замечаниями касательно провизии и портовых сборов. На
мои вопросы, относящиеся к плаванию, Гез кратко отвечал «да», «нет», «увидим». В течение ужина он ни разу сам
не обратился ко мне.
Главной
моей заботой было теперь, чтобы Синкрайт
не заметил, куда я смотрю. Узнав девушку, я тотчас опустил взгляд, продолжая видеть портрет среди меридианов и параллелей, и перестал понимать слова штурмана. Соединить мысли с мыслями Синкрайта хотя бы мгновением на этом портрете — казалось мне нестерпимо.
Я думал,
не следовало ли рассказать Бутлеру о
моей встрече на берегу с Биче Сениэль, но вспомнил, что мне в сущности ничего
не известно об отношениях Геза и Бутлера.
Не делая решительных выводов, то есть представляя их, но оставляя в сомнении, я заметил, как
мои размышления о Биче Сениэль стали пристрастны и беспокойны.
Даже
не поднимаясь на палубу, я мог отлично представить сцену встречи женщин. Для этого
не требовалось изучения нравов. Пока я мысленно видел плохую игру в хорошие манеры, а также ненатурально подчеркнутую галантность, — в отдалении послышалось, как весь отряд бредет вниз. Частые шаги женщин и тяжелая походка мужчин проследовали мимо
моей двери, причем на слова, сказанные кем-то вполголоса, раздался взрыв смеха.
Гез был в смокинге. Его безукоризненной, в смысле костюма, внешности дико противоречила пьяная судорога лица. Он был тяжело, головокружительно пьян. Подойдя так близко, что я, встав, отодвинулся, опасаясь неустойчивости его тела, Гез оперся правой рукой о стол, а левой подбоченился. Он нервно дышал, стараясь стоять прямо, и сохранял равновесие при качке тем, что сгибал и распрямлял колено. На
мою занятость письмом Гез даже
не обратил внимания.
— Капитан Гез, — сказал я, тщательно подбирая слова, чувствуя приступ ярости,
не желая поддаваться гневу, но видя, что принужден положить конец дерзкому вторжению, оборвать сцену, начинающую делать меня дураком в
моих собственных глазах, — капитан Гез, я прошу вас навсегда забыть обо мне как о компаньоне по увеселениям.
— Вы нанесли мне оскорбление, — медленно произнес Гез. — Еще никто… Вы высказали мне презрение, и я вас предупреждаю, что оно попало туда, куда вы метили. Этого я вам
не прощу. Теперь я хочу знать: как вы представляете наши отношения дальше?! Хотел бы я знать, да!
Не менее тридцати дней продлится
мой рейс. Даю слово, что вы раскаетесь.
Улегшись, я закрыл глаза, скоро опять открыв их. При этом
моем состоянии сон был прекрасной, но наивной выдумкой. Я лежал так долго, еще раз обдумывая события вечера, а также объяснение с Гезом завтра утром, которое считал неизбежным. Я стал наконец надеяться, что, когда Гез очнется — если только он сможет очнуться, — я сумею заставить его искупить дикую выходку, в которой он едва ли
не раскаивается уже теперь. Увы, я мало знал этого человека!
Этого я
не ожидал и хотя был сильно встревожен —
мой гнев дошел до предела, за которым я предпочитал все опасности моря и суши дальнейшим издевательствам Геза.
Гез так посмотрел на него, что тот плюнул и ушел. Капитан был совершенно невменяем. Как ни странно, именно эти слова Бутлера подстегнули
мою решимость спокойно сойти в шлюпку. Теперь я
не остался бы ни при каких просьбах.
Мое негодование было безмерно и перешагнуло всякий расчет.
Ветер дул в спину. По
моему расчету, через два часа должен был наступить рассвет. Взглянув на свои часы с светящимся циферблатом, я увидел именно без пяти минут четыре. Ровное волнение
не представляло опасности. Я надеялся, что приключение окончится все же благополучно, так как из разговоров на «Бегущей» можно было понять, что эта часть океана между Гарибой и полуостровом весьма судоходна. Но больше всего меня занимал теперь вопрос, кто и почему сел со мной в эту дикую ночь?
Я захотел пить и, так как бочонок для воды оказался пуст, осушил бутылку вина. На этот раз оно
не произвело обыкновенного действия.
Мое состояние было ни нормально, ни эксцессивно — особое состояние, которое
не с чем сравнить, — разве лишь с выходом из темных пещер на приветливую траву. Я греб к югу, пристально рассматривая горизонт.
В
моем положении следовало быть откровенным,
не касаясь внутренних сторон дела.
Остальное в
моем рассказе
не требовало искажения, отчего характер Геза, после того как я посвятил слушателей в историю с пьяной женщиной, немедленно стал предметом азартного обсуждения.
Шкипер
не обманул меня тем, что начал с торговли, сказав: «
Не слышали ли вы что-нибудь относительно хлопковых семян?» Затем Проктор перешел к самому интересному: разговору снова о
моей истории.
— Почти что дочь, если она
не брыкается, — сказал Проктор. —
Моя племянница. Сами понимаете, таскать девушку на шхуне — это значит править двумя рулями, но тут она
не одна. Кроме того, у нее очень хороший характер. Тоббоган за одну копейку получил капитал, так можно сказать про них; и меня, понимаете, бесит, что они, как ни верти, женятся рано или поздно; с этим ничего
не поделаешь.
Иногда, если
мои карты действительно оказывались слабее, я открывал их, чтоб
не возникло подозрений.
—
Мое желание совершенно обратное, — сказал я. — Дэзи
не должна говорить так, потому что это обидно всякому игроку, а значит, и мне.
Она взяла
мою руку, вспыхнула и сунула в нее — так быстро, что я
не успел сообразить ее намерение, — тяжелый сверток. Я развернул его. Это были деньги — те тридцать восемь фунтов, которые я проиграл Тоббогану. Дэзи вскочила и хотела убежать, но я ее удержал. Я чувствовал себя весьма глупо и хотел, чтобы она успокоилась.
Передайте
моему жениху, что он меня более
не увидит.
Перед прибытием в Гель-Гью я сидел с матросами и узнал от них, что никто из
моих спасителей ранее в этом городе
не был.
— От всей души, — сказал он. — Я вижу джентльмена и рад помочь. Вы меня
не стесните. Я вас стесню. Предупреждаю заранее. Бесстыдно сообщаю вам, что я сплетник; сплетня —
моя болезнь, я люблю сплетничать и, говорят, достиг в этом деле известного совершенства. Как видите, кругом — богатейший материал. Я любопытен и могу вас замучить вопросами. Особенно я нападаю на молчаливых людей, вроде вас. Но я
не обижусь, если вы припомните мне это признание с некоторым намеком, когда я вам надоем.
—
Не разорвите! — сказала женщина, оборачиваясь так, что шарф спал и остался в
моей руке, а она подбежала за ним. — Отдайте же шарф! Эта самая женщина и послала; сказала и ушла; ах, я потеряю своих! Иду! — закричала она на отдалившийся женский крик, звавший ее. — Я вас
не обманываю. Всегда задержат вместо благодарности! Ну?! — Она выхватила шарф, кивнула и убежала.