«Так вон они как! Вот что. А мне и невдомек было! Знамо, теперь все пропало, кануло в воду… Что ж! Я им не помеха, коли так…
Господь с ними!» — бормотал Ваня, делая безотрадные жесты и на каждом шагу обтирая ладонью пот, который катился с него ручьями. Ночь между тем была росистая и сырая. Но он чувствовал какую-то нестерпимую духоту на сердце и в воздухе. Ему стало так жарко, что он принужден даже был распахнуть одежду.
— Нет, батюшка! Зачем? — возразил сын, качая головою. — Зачем?.. Ну, а как кому-нибудь из братьев вынется жеребий либо Гришке, ведь они век мучиться будут, что я за них иду!..
Господь с ними! Пущай себе живут, ничего не ведая, дело пущай уж лучше будет закрытое.
— Дай бог давать, не давай бог просить, матушка Анна Савельевна! Оставь его! — сказал дедушка Кондратий, обращаясь к старухе, которая заплакала. — Пускай его! Об чем ты его просишь?..
Господь с ним! Я на него не серчаю! И нет на него сердца моего… За что только вот, за что он ее обидел! — заключил он, снова наклоняя голову, снова принимаясь увещевать и уговаривать дочь, которая рыдала на груди его.
Неточные совпадения
Он представлял совершеннейший тип тех приземистых, но дюжесплоченных парней
с румянцем во всю щеку, вьющимися белокурыми волосами, белой короткой шеей и широкими, могучими руками, один вид которых мысленно переносит всегда к нашим столичным щеголям и возбуждает по поводу
их невольный вопрос: «Чем только живы эти
господа?» Парень этот, которому, мимоходом сказать, не стоило бы малейшего труда заткнуть за пояс десяток таких щеголей, был, однако ж, вида смирного, хотя и веселого; подле
него лежало несколько кусков толстой березовой коры, из которой вырубал
он топором круглые, полновесные поплавки для невода.
— Батюшка, Глеб Савиныч! — воскликнул дядя Аким, приподнимаясь
с места. — Выслушай только, что я скажу тебе… Веришь ты в бога… Вот перед образом зарок дам, — примолвил
он, быстро поворачиваясь к красному углу и принимаясь креститься, — вот накажи меня
господь всякими болестями, разрази меня на месте, отсохни мои руки и ноги, коли в чем тебя ослушаюсь! Что велишь — сработаю, куда пошлешь — схожу; слова супротивного не услышишь! Будь отцом родным, заставь за себя вечно бога молить!..
— Почем мне знать, батюшка! — спокойно и как-то неохотно отвечал сын. — Кабы я
с ними шел, так, может статься, сказал бы тебе;
господь их ведает, чего
они нейдут…
— А
господь его ведает! Со вчерашнего дня такой-то стал… И сами не знаем, что такое. Так вот
с дубу и рвет! Вы, родные, коли есть что на уме, лучше и не говорите
ему. Обождите маленько. Авось отойдет у
него сердце-то… такой-то бедовый, боже упаси!
Сумрачное расположение Глеба прошло, по-видимому, вместе
с половодьем; первый «улов» был такого рода, что нужно было только благодарить
господа за
его милость. Знатно «отрыбились»!
С наступлением ночи Глебу было уж не до приемыша:
он радовался, что привел
господь дотащиться до саней, служивших
ему ложем, или до печки.
–"…В каком положении находитесь… да, — и хотя я не могу никакой помощи на деле вам оказать, но усугублю хоть свои усердные ко
господу богу молитвы, которые я не перестаю
ему воссылать утром и вечером о вашем здравии и благоденствии; усугублю и удвою свои молитвы, да сделает вас долголетно счастливыми, а мне сподобит, что я в счастливейшие времена поживу
с вами еще сколько-нибудь на земле, побеседую
с престарелым моим родителем и похороню во время благоприятное старые ваши косточки…»
— Яша, батюшка, голубчик, не оставь старика: услужи ты мне! — воскликнул
он наконец, приподымаясь на ноги
с быстротою, которой нельзя было ожидать от
его лет. — Услужи мне! Поколь
господь продлит мне век мой, не забуду тебя!.. А я… я было на
них понадеялся! — заключил
он, обращая тоскливо-беспокойное лицо свое к стороне Оки и проводя ладонью по глазам, в которых показались две тощие, едва приметные слезинки.
— Спасибо
ему!.. И тебе, родной, спасибо! Пока
господь век продлит, буду молить за вас
господа! — проговорил Кондратий, между тем как Яша оглядывал
его с прежним добродушным любопытством.
— Дунюшка, опомнись! Христос
с тобой… Не гневи
господа… Един
он властен в жизни… Полно! Я тебя не оставлю… пока жить буду, не оставлю… — повторял отец, попеременно прикладывая ладонь то к глазам своим, то к груди, то ласково опуская ее на голову дочери.
— Захотел бы, так не минуту сыскал бы, а час и другой… — молвила Татьяна Андревна. — Нет, ты за него не заступайся. Одно ему от нас всех: «Забудь наше добро, да не делай нам худа». И за то спасибо скажем. Ну, будет! — утоля воркотней расходившееся сердце, промолвила Татьяна Андревна. — Перестанем про него поминать…
Господь с ним!.. Был у нас Петр Степаныч да сплыл, значит, и делу аминь… Вот и все, вот и последнее мое слово.
Неточные совпадения
Здесь
с ним обедывал зимою // Покойный Ленский, наш сосед. // Сюда пожалуйте, за мною. // Вот это барский кабинет; // Здесь почивал
он, кофей кушал, // Приказчика доклады слушал // И книжку поутру читал… // И старый
барин здесь живал; // Со мной, бывало, в воскресенье, // Здесь под окном, надев очки, // Играть изволил в дурачки. // Дай Бог душе
его спасенье, // А косточкам
его покой // В могиле, в мать-земле сырой!»
В возок боярский
их впрягают, // Готовят завтрак повара, // Горой кибитки нагружают, // Бранятся бабы, кучера. // На кляче тощей и косматой // Сидит форейтор бородатый, // Сбежалась челядь у ворот // Прощаться
с барами. И вот // Уселись, и возок почтенный, // Скользя, ползет за ворота. // «Простите, мирные места! // Прости, приют уединенный! // Увижу ль вас?..» И слез ручей // У Тани льется из очей.
Но уж темнеет вечер синий, // Пора нам в оперу скорей: // Там упоительный Россини, // Европы баловень — Орфей. // Не внемля критике суровой, //
Он вечно тот же, вечно новый, //
Он звуки льет —
они кипят, //
Они текут,
они горят, // Как поцелуи молодые, // Все в неге, в пламени любви, // Как зашипевшего аи // Струя и брызги золотые… // Но,
господа, позволено ль //
С вином равнять do-re-mi-sol?
Праздность, драка, сплетни и всякие ссоры завелись между прекрасным полом такие, что мужья то и дело приходили к
нему с такими словами: «
Барин, уйми беса-бабу!
— Слышишь, Фетинья! — сказала хозяйка, обратясь к женщине, выходившей на крыльцо со свечою, которая успела уже притащить перину и, взбивши ее
с обоих боков руками, напустила целый потоп перьев по всей комнате. — Ты возьми ихний-то кафтан вместе
с исподним и прежде просуши
их перед огнем, как делывали покойнику
барину, а после перетри и выколоти хорошенько.