Неточные совпадения
Все в нем обозначало не только отсутствие хозяина, но даже давнее запустение; ставни заколочены наглухо: некоторые из них, сорванные ветром, качались
на одной петле или валялись подле треснувшего и обвалившегося основания; краска
на кровле, смытая кое-где дождем, обнаруживала гниль и червоточину; стекла в покосившейся вышке почти
все были выбиты; обветшалая наружность этого здания, или, лучше сказать, этой развалины, облеплялась повсюду неровными рядами ласточьих гнезд; они виднелись в темных углах, вдоль желоба, под карнизами.
Невыразимо тяжело и грустно становилось
на сердце, глядя
на это жилище; даже Степан Бичуга, сосед, вообще равнодушный ко
всему житейскому, за исключением
одной разве косушки, и тот не проходил мимо без того, чтобы не оглянуть Антонову избенку со
всех сторон и не покачать заботливо лысою головою.
— Вот, бабушка, — так начал мужик, — было времечко, живал ведь и я не хуже других: в амбаре-то, бывало,
всего насторожено вволюшку; хлеб-то, бабушка, родился сам-шост да сам-сём, три коровы стояли в клети, две лошади, — продавал почитай что кажинную зиму мало что
на шестьдесят рублев
одной ржицы да гороху рублев
на десять, а теперь до того дошел, что радешенек, радешенек, коли сухого хлебушка поснедаешь… тем только и пробавляешься, когда вот покойник какой
на селе, так позовут псалтырь почитать над ним…
все гривенку-другую дадут люди…
— Ну, в том не больно велика утеха; что вой, что не вой —
все одно — живи, коли можется, помирай, коли хочется… Э, старушка, горько жить
на белом свете нашему брату!..
Долго допытывались они, — стоит
на одном старик: три гроша
всего, вишь, у него, остальные вечор в монастырь отослал, а больше, видит бог, нетути!
Спустя немного времени Антон встретил длинную вереницу баб в белых платках и таких же балахонах, делавших их владелиц издали похожими
на привидения. Они тянулись
одна за
одной гуськом по дороге. У каждой была клюка и берестовая котомка с прицепленною к ней парою лаптей за плечами.
Все от первой до последней шли босиком.
Сколько
одних навесов, яток, строек, шатров понаставлено не только
на площадке, но даже по
всем переулкам, закоулкам, по
всему скату горы, вплоть до самого берега!
— Гей! Земляк
всех избил в
один синяк!.. Братцы, ребята, это, вишь, наш бурмистр, ишь какой мигач, во
всем под стать пегой своей кобыле, молодец к молодцу… ворон, вишь, приехал
на ней обгонять… Эй, эй! Фалалей, мотри, мотри, хвост-ат у клячи оторвался, ей-богу, право, оторвался… ей, го… го… го… го…
Все произошло, однако, так, как говорил рыженький: вскоре они достигли перевоза, там поднялись по скользкому грязному берегу и вышли
на пустынное поле, огражденное с
одной стороны рядом черных, мрачных кузниц, которые неровною линиею спускались почти к самой воде.
И
все, сколько в избе ни было народу, не исключая даже Антона и самого хозяина,
все полетели стремглав
на двор. Антон бросился к тому месту, куда привязал вечор пегашку, и, не произнося слова, указал
на него дрожащими руками… оно было пусто; у столба болталась
одна лишь веревка…
Но хозяин и слышать не хотел; сколько ни говорили ему, сколько ни увещевал его толстоватый ярославец, принимавший, по-видимому, несчастие Антона к сердцу, он стоял
на одном. Наконец
все присутствующие бросили дворника, осыпав его наперед градом ругательств, и снова обратились к Антону, который сидел теперь посередь двора
на перекладине колодца и, закрыв лицо руками, всхлипывал пуще прежнего.
— Ступай, ступай
все прямо по горе, мимо острога… ступай
на гору, ступай вверх по горе… — отвечали мужички в
один голос…
Молодяк, сын-ат, слышите, братцы, такой-то парень был, что, кажись, во
всем уезде супротив ни
одному не вытянуть… куды смирный, такой-то смирный… хорошо, вот,
на бяду, спознаться ему с солдаткой из Комарева; знамо, дело молодое! а уж она такая-то забубенная, озорная баба, бяда!
— Здравствуйте, братцы, — произнес он, приподымая легонько шляпу, — вот что, не здесь ли остановился троскинский мужичок Антон?.. Он сюда лошадь приехал продавать… лошаденка у него пегая, маленько с изъянцем… Обещался я его проведать, да никак не найду; по
всему низовью прошел, ни
на одном постоялом дворе нету…
Кто, говорит, писал
на меня жалобу?» да как закричит… так вот по закожью-то словно морозом проняло: знамо, не свой брат, поди-тка, сладь с ним; маненько мы поплошали тогда, сробели: ну, а как видим, дело-то больно плохо подступило, несдобровать, доконает!..
все в
один голос Антона и назвали; своя-то шкура дороже; думали, тут, того и гляди, пропадешь за
всех…
Меня не учить, барыня-сударыня; я ведь знаю, как с ними справляться, с господами-то: «нет у меня денег, — написал ему, да и баста! — пар, мол, сударь, не запахан, овсы не засеяны, греча перепрела», вот тебе и
все; покричит, покричит, да и перестанет; разве они дело разумеют; им что гречь, что овес, что пшеница —
все одно, а про чечевицу и не спрашивай… им вот только шуры-муры, рюши да трюши, да знай денежек посылай;
на это они лакомки…
Никита Федорыч обомлел: с минуту стоял он как вкопанный
на одном месте, потом со
всех ног кинулся в сени и, метаясь из угла в угол как угорелый, закричал что было мочи...
Но здесь было так же мрачно, как в поле: темнота ночи сливала
все предметы в
одну неопределенную, черную массу; слышно только было, как шипела вода, скатываясь с соломенных кровель
на мокрую землю.
Кабак, куда направлялись они, стоял одиноко
на распутье, между столбовой дорогой и глубоким, узким проселком; сделав два или три поворота, проселок исчезал посреди черных кочковатых полей и пустырей, расстилавшихся во
все стороны
на неоглядное пространство. Ни
одно деревцо не оживляло их; обнаженнее, глуше этого места трудно было сыскать во
всей окрестности.
Опершись
одною рукой
на стол, другою
на лавочку, он храпел
на всю избу.
— Мне
все думается, не прилучилось бы с ним беды какой… поехал он с деньгами… долго ли до греха… так индо сердце не
на месте… Слыхал ты, мужики вечор рассказывали, здесь и вчастую бывает неладно…
один из Ростова, помнишь, такой дюжий, говорил, вишь, из постоялого двора, да еще в ярманку, вот где мы были-то, у мужичка увели лошадь.
Рыженькая хромая девочка, прыгая
на одной ножке и коверкаясь как бесенок, опережала
всех.
Толпа кинулась вслед за ними; впереди
всех, подле самых колес, скакала, вертясь и коверкаясь
на одной ножке, рыжая хромая Анютка.
Неточные совпадения
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много
на Москве. // Но ярче
всех подруг небесных // Луна в воздушной синеве. // Но та, которую не смею // Тревожить лирою моею, // Как величавая луна, // Средь жен и дев блестит
одна. // С какою гордостью небесной // Земли касается она! // Как негой грудь ее полна! // Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.
Всё успокоилось: в гостиной // Храпит тяжелый Пустяков // С своей тяжелой половиной. // Гвоздин, Буянов, Петушков // И Флянов, не совсем здоровый, //
На стульях улеглись в столовой, // А
на полу мосье Трике, // В фуфайке, в старом колпаке. // Девицы в комнатах Татьяны // И Ольги
все объяты сном. //
Одна, печальна под окном // Озарена лучом Дианы, // Татьяна бедная не спит // И в поле темное глядит.
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами // В то время
на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить с своим лорнетом //
Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. //
Всё хорошо, но дело в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви в знойный день // Давать насильственную тень.
Весь вечер Ленский был рассеян, // То молчалив, то весел вновь; // Но тот, кто музою взлелеян, // Всегда таков: нахмуря бровь, // Садился он за клавикорды // И брал
на них
одни аккорды, // То, к Ольге взоры устремив, // Шептал: не правда ль? я счастлив. // Но поздно; время ехать. Сжалось // В нем сердце, полное тоской; // Прощаясь с девой молодой, // Оно как будто разрывалось. // Она глядит ему в лицо. // «Что с вами?» — «Так». — И
на крыльцо.
Им овладело беспокойство, // Охота к перемене мест // (Весьма мучительное свойство, // Немногих добровольный крест). // Оставил он свое селенье, // Лесов и нив уединенье, // Где окровавленная тень // Ему являлась каждый день, // И начал странствия без цели, // Доступный чувству
одному; // И путешествия ему, // Как
всё на свете, надоели; // Он возвратился и попал, // Как Чацкий, с корабля
на бал.
