Неточные совпадения
Наталью же беременность
сделала еще более сосредоточенной и молчаливой; она глубже ушла в себя, поглощенная биением новой
жизни под сердцем своим. Но улыбка ее губ стала яснее, и в глазах порой вспыхивало что-то новое, слабое и робкое, как первый проблеск утренней зари.
И опять же мы не для нее живем, и она нам экзамента производить не может… мы нашу
жизнь на свою колодку должны
делать.
Первый раз в
жизни находясь среди таких парадных людей, он видел, что они и едят и говорят — всё
делают лучше его, и чувствовал, что от Медынской, сидевшей как раз против него, его отделяет не стол, а высокая гора.
— Да-а, — задумчиво заговорила девушка, — с каждым днем я все больше убеждаюсь, что жить — трудно… Что мне
делать? Замуж идти? За кого? За купчишку, который будет всю
жизнь людей грабить, пить, в карты играть? Не хочу! Я хочу быть личностью… я — личность, потому что уже понимаю, как скверно устроена
жизнь. Учиться? Разве отец пустит… Бежать? Не хватает храбрости… Что же мне
делать?
— Ах, не
делайте этого! Пожалейте себя… Вы такой… славный!.. Есть в вас что-то особенное, — что? Не знаю! Но это чувствуется… И мне кажется, вам будет ужасно трудно жить… Я уверена, что вы не пойдете обычным путем людей вашего круга… нет! Вам не может быть приятна
жизнь, целиком посвященная погоне за рублем… о, нет! Я знаю, — вам хочется чего-то иного… да?
Ох,
жизнь!» А не сами вы ее
делали?
— Да, парень! Думай… — покачивая головой, говорил Щуров. — Думай, как жить тебе… О-о-хо-хо! как я давно живу! Деревья выросли и срублены, и дома уже построили из них… обветшали даже дома… а я все это видел и — все живу! Как вспомню порой
жизнь свою, то подумаю: «Неужто один человек столько
сделать мог? Неужто я все это изжил?..» — Старик сурово взглянул на Фому, покачал головой и умолк…
— То самое! — твердо сказал старик. — Смутилась Россия, и нет в ней ничего стойкого: все пошатнулось! Все набекрень живут, на один бок ходят, никакой стройности в
жизни нет… Орут только все на разные голоса. А кому чего надо — никто не понимает! Туман на всем… туманом все дышат, оттого и кровь протухла у людей… оттого и нарывы… Дана людям большая свобода умствовать, а
делать ничего не позволено — от этого человек не живет, а гниет и воняет…
…Все эти люди, как и он, охвачены тою же темной волной и несутся с нею, словно мусор. Всем им — боязно, должно быть, заглянуть вперед, чтобы видеть, куда же несет их эта бешено-сильная волна. И, заливая вином свой страх, они барахтаются, орут,
делают что-то нелепое, дурачатся, шумят, шумят, и никогда им не бывает весело. Он тоже все это
делал. Теперь ему казалось, что
делал он все это для того, чтобы скорее миновать темную полосу
жизни.
— А ежели нам и Волгу досуха выпить да еще вот этой горой закусить — и это забудется, ваше степенство. Все забудется, — жизнь-то длинна… Таких делов, чтобы высоко торчали, — не нам
делать…
— Душа у меня болит! — азартно воскликнул Фома. — И оттого болит, что — не мирится! Давай ей ответ, как жить? Для чего? Вот — крестный, — он с умом! Он говорит —
жизнь делай! А все говорят — заела нас
жизнь!
— Что вы всё хвалитесь? Чем тебе хвалиться? Сын-то твой где? Дочь-то твоя — что такое? Эх ты… устроитель
жизни! Ну, умен ты, — все знаешь: скажи — зачем живешь? Не умрешь, что ли? Что ты
сделал за
жизнь? Чем тебя помянут?..
— Ты сказал — я не поняла — как это? Я спросила: «Если все это утопии, по-твоему, если это невозможно… мечты… то что же
делать человеку, которого не удовлетворяет
жизнь?»
— Я собрал бы остатки моей истерзанной души и вместе с кровью сердца плюнул бы в рожи нашей интеллигенции, чер-рт ее побери! Я б им сказал: «Букашки! вы, лучший сок моей страны! Факт вашего бытия оплачен кровью и слезами десятков поколений русских людей! О! гниды! Как вы дорого стоите своей стране! Что же вы
делаете для нее? Превратили ли вы слезы прошлого в перлы? Что дали вы
жизни? Что
сделали? Позволили победить себя? Что
делаете? Позволяете издеваться над собой…»
Что они, судьи наши,
сделали, чем
жизнь украсили?
Видя в вас первых людей
жизни, самых трудящихся и любящих труды свои, видя в вас людей, которые всё
сделали и всё могут
сделать, — вот я всем сердцем моим, с уважением и любовью к вам поднимаю этот свой полный бокал — за славное, крепкое духом, рабочее русское купечество…
— Это мы всё
сделали! — кричал Яков Тарасович, указывая на реку. — Наше все! Мы
жизнь строили!
— Ну, говорилось тут, что это вы
жизнь делали… что вы
сделали самое настоящее и верное…
— О, с-сволочи! — воскликнул Гордеев, качая головой. — Что вы
сделали? Не
жизнь вы
сделали — тюрьму… Не порядок вы устроили — цепи на человека выковали… Душно, тесно, повернуться негде живой душе… Погибает человек!.. Душегубы вы… Понимаете ли, что только терпением человеческим вы живы?
— Вы не
жизнь строили — вы помойную яму
сделали! Грязищу и духоту развели вы делами своими. Есть у вас совесть? Помните вы бога? Пятак — ваш бог! А совесть вы прогнали… Куда вы ее прогнали? Кровопийцы! Чужой силой живете… чужими руками работаете! Сколько народу кровью плакало от великих дел ваших? И в аду вам, сволочам, места нет по заслугам вашим… Не в огне, а в грязи кипящей варить вас будут. Веками не избудете мучений…
Неточные совпадения
Эту-то науку
жизни сделал он предметом отдельного курса воспитания, в который поступали только одни самые отличные.
Так проводили
жизнь два обитателя мирного уголка, которые нежданно, как из окошка, выглянули в конце нашей поэмы, выглянули для того, чтобы отвечать скромно на обвиненье со стороны некоторых горячих патриотов, до времени покойно занимающихся какой-нибудь философией или приращениями на счет сумм нежно любимого ими отечества, думающих не о том, чтобы не
делать дурного, а о том, чтобы только не говорили, что они
делают дурное.
Зачем же выставлять напоказ бедность нашей
жизни и наше грустное несовершенство, выкапывая людей из глуши, из отдаленных закоулков государства? Что ж
делать, если такого свойства сочинитель, и так уже заболел он сам собственным несовершенством, и так уже устроен талант его, чтобы изображать ему бедность нашей
жизни, выкапывая людей из глуши, из отдаленных закоулков государства! И вот опять попали мы в глушь, опять наткнулись на закоулок.
Вы во всю свою
жизнь, я думаю, не
делали небесчестного дела.
Почтмейстер вдался более в философию и читал весьма прилежно, даже по ночам, Юнговы «Ночи» и «Ключ к таинствам натуры» Эккартсгаузена, [Юнговы «Ночи» — поэма английского поэта Э. Юнга (1683–1765) «Жалобы, или Ночные думы о
жизни, смерти и бессмертии» (1742–1745); «Ключ к таинствам натуры» (1804) — религиозно-мистическое сочинение немецкого писателя К. Эккартсгаузена (1752–1803).] из которых
делал весьма длинные выписки, но какого рода они были, это никому не было известно; впрочем, он был остряк, цветист в словах и любил, как сам выражался, уснастить речь.