Неточные совпадения
— Ух! А я думал —
нас не пустят… А там где
мы будем жить-то?
— Господь — мне, я — тебе, ты — ему, а он — опять господу, так оно у
нас колесом и завертится… И никто никому
не должен будет… Ми-ила-й! Э-эх, брат ты мой! Жил я, жил, глядел, глядел, — ничего, окромя бога,
не вижу. Всё его, всё ему, всё от него да для него!..
Один бог в правде живёт, а
мы все ничего
не знаем!..
— Рано, господи! Дела я моего
не сделал!.. Деньги-то… сколько годов копил… На церковь. В деревне своей. Нужны людям божий храмы, убежище
нам… Мало накопил я… Господи! Во́рон летает, чует кус!.. Илюша, знай: деньги у меня…
Не говори никому! Знай!..
—
Не моги так говорить! Я
не люблю этих твоих речей. Я тебя обижаю,
не ты меня!.. Но я это
не потому, что злой, а потому, что — ослаб. Вот, однажды, переедем на другую улицу, и начнётся всё другое… окна, двери… всё! Окна на улицу будут. Вырежем из бумаги сапог и на стёкла наклеим. Вывеска! И повалит к
нам нар-род! За-акипит дело!.. Э-эх ты! Дуй, бей, — давай углей! Шибко живём, деньги куём!
— Смерть!.. У вас хоть книжки… а у
нас во всём доме один «Новейший фокусник и чародей» у приказчика в сундуке лежит, да и того я
не добьюсь почитать…
не даёт, жулик! Плохо зажили
мы, Яков…
— Дурак ты, дурак! Ну, сообрази, зачем затеял ты канитель эту? Разве так пред хозяевами выслуживаются на первое место? Дубина! Ты думаешь, он
не знал, что
мы с Мишкой воровали? Да он сам с того жизнь начинал… Что он Мишку прогнал — за это я обязан, по моей совести, сказать тебе спасибо! А что ты про меня сказал — это тебе
не простится никогда! Это называется — глупая дерзость! При мне, про меня — эдакое слово сказать! Я тебе его припомню!.. Оно указывает, что ты меня
не уважаешь…
— Что к
нам не придёшь? — сказал Илья.
— Всё некогда… Свободного-то время
не больно
нам отпущено, сам знаешь…
— Никогда у
нас с тобой особой дружбы
не было, а встречать тебя мне приятно…
— Чёрт её уломает! Говорит — хорошо! Но дети у
нас пойдут — куда их? А так, дескать, всё цело, всё — твоё, и детей
не будет…
— Как бы хорошо-то, — вздыхая, говорила девочка. — Весной бы и пошли
мы. Все дни я про это думаю, даже во сне снится, будто иду, иду… Голубчик! Он тебя послушает — скажи, чтобы взял! Я его хлеба
не буду есть… я милостину просить буду! Мне дадут — я маленькая… Илюша? Хочешь — руку поцелую?
— Господи! — вздохнув, сказала Олимпиада. — Что будет?.. Голубчик… Я — ничего
не могу… ни говорить, ни думать, и надо
нам отсюда уходить…
— Ты — скорее приходи ко мне… Скрываться
не надо
нам… Скорее! — тревожно говорила ему Олимпиада.
— Врёшь! — гордо сказал Илья. — Врёшь ты, — ни в чём я
не виню тебя. Я знаю — для нашего брата чистых да безгрешных женщин
не приготовлено…
нам они дороги. На них ведь жениться надо: они детей родят… Чистое — всё для богатых… а
нам — огрызочки,
нам — ососочки,
нам — заплёванное да захватанное.
— На слова твои мне сказать нечего… — горячо говорил он. — Одно скажу —
нас не жаль никому… ну, и
нам жалеть некого!.. Хорошо говорила ты… Хорошая ты моя… люблю тебя… ну
не знаю как!
Не словами это можно сказать…
—
Не будет
нам с тобой счастья, — сказала женщина, качая головой безнадёжно.
— Н-ну, это
не так! — угрюмо и вдумчиво сказал Илья. — Живём
мы… но только —
не для себя…
— Это — конечно. Что
нам до них, коли
мы за собой никакого греха
не знаем?
— Это ты верно, — задумчиво сказал Яков, — и про отца верно, и про горбатого… Эх,
не к месту
мы с тобой родились! Ты вот хоть злой; тем утешаешь себя, что всех судишь… и всё строже судишь… А я и того
не могу… Уйти бы куда-нибудь! — с тоской вскричал Яков.
— Он мне, значит, и говорит: «У меня, говорит, двое детей… два мальчика. Дескать — надо им няньку, а нянька есть чужой человек… воровать будет и всё такое… Так ты-де уговори-ка дочь…» Ну, я и уговорил… и Матица уговорила… Маша — умница, она поняла сразу! Ей податься некуда… хуже бы вышло, лучше — никогда!.. «Всё равно, говорит, я пойду…» И пошла. В три дня всё окрутили…
Нам с Матицей дано по трёшной… но только
мы их сразу обе пропили вчера!.. Ну и пьёт эта Матица, — лошадь столько
не может выпить!..
— И её! — сказал Павел и дрогнувшим голосом спросил. — А ты думаешь,
не жалко мне её? Я её выгнал… И, как пошла она… как заплакала… так тихо заплакала, так горько, — сердце у меня кровью облилось… Сам бы заплакал, да кирпичи у меня тогда в душе были… И задумался я тогда надо всем этим… Эх, Илья! Нет
нам жизни…
—
Мы с мужем люди небогатые, но образованные. Я училась в прогимназии, а он в кадетском корпусе, хотя и
не кончил… Но
мы хотим быть богатыми и будем… Детей у
нас нет, а дети — это самый главный расход. Я сама стряпаю, сама хожу на базар, а для чёрной работы нанимаю девочку за полтора рубля в месяц и чтобы она жила дома. Вы знаете, сколько я делаю экономии?
«Ну и прощай, милый Ильюша, навсегда,
не увидимся
мы с тобой больше.
Не гордись перед людьми:
мы все несчастные.
— Был. «Довольно, говорит, валяться, выписывайся!» Я умолил доктора, чтобы меня
не отпускали отсюда… Хорошо здесь, — тихо, скромно… Вот — Никита Егорович, читаем
мы с ним библию. Семь лет читал её, всё в ней наизусть знает и может объяснить пророчества… Выздоровлю — буду жить с Никитой Егорычем, уйду от отца! Буду помогать в церкви Никите Егорычу и петь на левом клиросе…
— Вы говорили, что галантерейный магазин может дать процентов двадцать и более, смотря по тому, как поставить дело. Ну-с,
мы готовы дать вам под вексель на срок — до предъявления,
не иначе, — наши деньги, а вы открываете магазин. Торговать вы будете под моим контролем, а прибыль
мы делим пополам. Товар вы страхуете на моё имя, а кроме того, вы даёте мне на него ещё одну бумажку — пустая бумажка! Но она необходима для формы. Нуте-ка, подумайте над этим и скажите: да или нет?
— Подумайте об этом хорошенько; рассмотрите дело со всех сторон. Можете ли вы взяться за него, хватит ли сил, уменья? И потом скажите
нам, — кроме труда, что ещё можете вложить вы в дело? Наших денег — мало…
не так ли?
— Нет уж!.. Будет! Я без неё жить
не могу… Пакостей довольно с неё… должна быть сыта… я — по горло сыт! Завтра у
нас всё и произойдёт… так или эдак…
— Ты? — воскликнул Лунёв, посмотрев на него. — Ты мне
не мешаешь… и Маша
не мешает… Тут — что-то всем
нам мешает… тебе, мне, Маше… Глупость или что —
не знаю… только жить по-человечески нет никакой возможности! Я
не хочу видеть никакого горя, никаких безобразий… грехов и всякой мерзости…
не хочу! А сам…
— Да-авно
мы не видались! — говорил он, глядя в лицо Ильи добрыми и грустными глазами. — Поговорить бы… отца, кстати, нет… Вот что: ты проходи-ка сюда… а я мачеху попрошу поторговать…
— Он с
нами не живёт: начальство
не велит ему… Дескать — трактир… Он… барином держится…
— Вы
не учите мальчика, — говорила Автономова Илье, — и вообще… я должна сказать, что за последнее время всё у
нас идёт как-то… без увлечения, без любви к делу…
— Где бы
мы грелись, если бы
не было суда и библиотеки?
— Это бывает. Вообще, так называемое правосудие есть в большинстве случаев лёгонькая комедия, комедийка, — говорил он, передёргивая плечами. — Сытые люди упражняются в исправлении порочных наклонностей голодных людей. В суде бываю часто, но
не видал, чтобы голодные сытого судили… если же сытые сытого судят, — это они его за жадность. Дескать —
не всё сразу хватай,
нам оставляй.
— Я ведь
не Таньку обличаю… Это так вышло… само собой… у меня всю жизнь всё само собой выходило!.. Я даже человека удушил нечаянно…
Не хотел, а удушил. Танька! На те самые деньги, которые я у человека убитого взял,
мы с тобой и торгуем…
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели // Назначен был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему
не снились никогда. // Меж тем как
мы, враги Гимена, // В домашней жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной жизни был рожден.
Пришла, рассыпалась; клоками // Повисла на суках дубов; // Легла волнистыми коврами // Среди полей, вокруг холмов; // Брега с недвижною рекою // Сравняла пухлой пеленою; // Блеснул мороз. И рады
мы // Проказам матушки зимы. //
Не радо ей лишь сердце Тани. // Нейдет она зиму встречать, // Морозной пылью подышать // И первым снегом с кровли бани // Умыть лицо, плеча и грудь: // Татьяне страшен зимний путь.
Кокетка судит хладнокровно, // Татьяна любит
не шутя // И предается безусловно // Любви, как милое дитя. //
Не говорит она: отложим — // Любви
мы цену тем умножим, // Вернее в сети заведем; // Сперва тщеславие кольнем // Надеждой, там недоуменьем // Измучим сердце, а потом // Ревнивым оживим огнем; // А то, скучая наслажденьем, // Невольник хитрый из оков // Всечасно вырваться готов.
Чем меньше женщину
мы любим, // Тем легче нравимся
мы ей // И тем ее вернее губим // Средь обольстительных сетей. // Разврат, бывало, хладнокровный // Наукой славился любовной, // Сам о себе везде трубя // И наслаждаясь
не любя. // Но эта важная забава // Достойна старых обезьян // Хваленых дедовских времян: // Ловласов обветшала слава // Со славой красных каблуков // И величавых париков.
А тот… но после всё расскажем, //
Не правда ль? Всей ее родне //
Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь и радость, //
Не только грусть… душа моя, // Уж никуда
не годна я… // Под старость жизнь такая гадость…» // И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась она.