Неточные совпадения
Мать тяжело вздохнула. Он был прав. Она сама
знала, что, кроме кабака, людям негде почерпнуть радости. Но все-таки сказала...
— Ну вот, ты теперь
знаешь, что я делаю, куда хожу, я тебе все сказал! Я прошу тебя,
мать, если ты меня любишь, — не мешай мне!..
— Да я уже и жду! — спокойно сказал длинный человек. Его спокойствие, мягкий голос и простота лица ободряли
мать. Человек смотрел на нее открыто, доброжелательно, в глубине его прозрачных глаз играла веселая искра, а во всей фигуре, угловатой, сутулой, с длинными ногами, было что-то забавное и располагающее к нему. Одет он был в синюю рубашку и черные шаровары, сунутые в сапоги. Ей захотелось спросить его — кто он, откуда, давно ли
знает ее сына, но вдруг он весь покачнулся и сам спросил ее...
Ей показалось, что она давно
знает эту девушку и любит ее хорошей, жалостливой любовью
матери. Улыбаясь, она прислушивалась к разговору в комнате.
— А — так, — негромко ответил хохол. — У вдовы глаза хорошие, мне и подумалось, что, может, у
матери моей такие же? Я,
знаете, о
матери часто думаю, и все мне кажется, что она жива.
Мать, закрыв окно, медленно опустилась на стул. Но сознание опасности, грозившей сыну, быстро подняло ее на ноги, она живо оделась, зачем-то плотно окутала голову шалью и побежала к Феде Мазину, — он был болен и не работал. Когда она пришла к нему, он сидел под окном, читая книгу, и качал левой рукой правую, оттопырив большой палец.
Узнав новость, он быстро вскочил, его лицо побледнело.
— У
матери на все слез хватит, на все! Коли у вас есть
мать — она это
знает, да!
— Как же не помнить! — воскликнула
мать. — Мне вчера Егор Иванович говорил, что его выпустили, а про вас я не
знала… Никто и не сказал, что вы там…
— Я этого не
знала! — помолчав, ответила
мать. — Паша о себе ничего не говорит…
— Скоро! — сказала
мать, успокоенная и ласково улыбаясь. — Я
знаю, скоро!
— Не
знаю, — тихо сказала
мать, чувствуя что-то опасное.
Мать прислушивалась к спору и понимала, что Павел не любит крестьян, а хохол заступается за них, доказывая, что и мужиков добру учить надо. Она больше понимала Андрея, и он казался ей правым, но всякий раз, когда он говорил Павлу что-нибудь, она, насторожась и задерживая дыхание, ждала ответа сына, чтобы скорее
узнать, — не обидел ли его хохол? Но они кричали друг на друга не обижаясь.
— Так? Врешь! Ей ты говорил ласково, ей говорил — нежно, я не слыхал, а —
знаю! А перед
матерью распустил героизм… Пойми, козел, — героизм твой стоит грош!
День становился все более ясным, облака уходили, гонимые ветром.
Мать собирала посуду для чая и, покачивая головой, думала о том, как все странно: шутят они оба, улыбаются в это утро, а в полдень ждет их — кто
знает — что? И ей самой почему-то спокойно, почти радостно.
— Веру вашу я
знаю! — задумчиво сказал Миронов. — Бумаги эти читал. Ба, Ниловна! — воскликнул он, улыбаясь
матери умными глазами. — И ты бунтовать пошла?
Не видя ничего, не
зная, что случилось впереди,
мать расталкивала толпу, быстро подвигаясь вперед, а навстречу ей пятились люди, одни — наклонив головы и нахмурив брови, другие — конфузливо улыбаясь, третьи — насмешливо свистя. Она тоскливо осматривала их лица, ее глаза молча спрашивали, просили, звали…
— Зовите, как хочется! — задумчиво сказала
мать. — Как хочется, так и зовите. Я вот все смотрю на вас, слушаю, думаю. Приятно мне видеть, что вы
знаете пути к сердцу человеческому. Все в человеке перед вами открывается без робости, без опасений, — сама собой распахивается душа встречу вам. И думаю я про всех вас — одолеют они злое в жизни, непременно одолеют!
— Так! — продолжал Рыбин сурово и важно. — Я тоже думаю, что
знал. Не смерив — он не прыгает, человек серьезный. Вот, ребята, видали?
Знал человек, что и штыком его ударить могут, и каторгой попотчуют, а — пошел.
Мать на дороге ему ляг — перешагнул бы. Пошел бы, Ниловна, через тебя?
— Иной раз говорит, говорит человек, а ты его не понимаешь, покуда не удастся ему сказать тебе какое-то простое слово, и одно оно вдруг все осветит! — вдумчиво рассказывала
мать. — Так и этот больной. Я слышала и сама
знаю, как жмут рабочих на фабриках и везде. Но к этому сызмала привыкаешь, и не очень это задевает сердце. А он вдруг сказал такое обидное, такое дрянное. Господи! Неужели для того всю жизнь работе люди отдают, чтобы хозяева насмешки позволяли себе? Это — без оправдания!
Мать чувствовала, что она
знает жизнь рабочих лучше, чем эти люди, ей казалось, что она яснее их видит огромность взятой ими на себя задачи, и это позволяло ей относиться ко всем ним с снисходительным, немного грустным чувством взрослого к детям, которые играют в мужа и жену, не понимая драмы этих отношений.
«Милая ты моя, ведь я
знаю, что любишь ты его…» Но не решалась — суровое лицо девушки, ее плотно сжатые губы и сухая деловитость речи как бы заранее отталкивали ласку. Вздыхая,
мать безмолвно жала протянутую ей руку и думала...
—
Знаю!.. — ответила ей
мать не без гордости. Выйдя из ворот, она остановилась на минуту, поправляя платок, и незаметно, но зорко оглянулась вокруг. Она уже почти безошибочно умела отличить шпиона в уличной толпе. Ей были хорошо знакомы подчеркнутая беспечность походки, натянутая развязность жестов, выражение утомленности и скуки на лице и плохо спрятанное за всем этим опасливое, виноватое мерцание беспокойных, неприятно острых глаз.
Мать хорошо
знала доктора, он был одним из близких товарищей Николая, его звали Иван Данилович. Она подошла к Егору, — он высунул язык встречу ей. Доктор обернулся.
— Да я не
знаю, — размышляла
мать. — Почему не уйти, если без опасности это?
— Видите, студент из нашего кружка, то есть который читал с нами, он говорил нам про
мать Павла Власова, рабочего, —
знаете, демонстрация Первого мая?
«Ах вы, сукины дети! Да ведь это — против царя?!» Был там мужик один, Спивакин, он и скажи: «А ну вас к нехорошей
матери с царем-то! Какой там царь, когда последнюю рубаху с плеч тащит?..» Вот оно куда пошло, мамаша! Конечно, Спивакина зацапали и в острог, а слово — осталось, и даже мальчишки малые
знают его, — оно кричит, живет!
Он размахивал перед лицом
матери руками, рисуя свой план, все у него выходило просто, ясно, ловко. Она
знала его тяжелым, неуклюжим. Глаза Николая прежде смотрели на все с угрюмой злобой и недоверием, а теперь точно прорезались заново, светились ровным, теплым светом, убеждая и волнуя
мать…
— Да, конечно! — отозвался Николай и, обернувшись к
матери, с улыбкой на добром лице спросил: — А вас, Ниловна, миновала эта чаша, — вы не
знали тоски по любимом человеке?
Мать, слушая его, невольно думала: «Не много ты
знаешь».
— Я
знаю! — сказала
мать. Но Саша настойчиво прибавила...
— Не
знаю уж! — осторожно сказала
мать. — Иной раз покажется трудно. А всего так много, все такое серьезное, удивительное, двигается одно за другим скоро, скоро так…
— Не
знаю! — ответила
мать.
— Я
знаю! — тихо ответил мальчик, исчезая.
Мать улыбнулась. Ее эти приготовления не взволновали — в ней не было предчувствия беды.
— За что судили сына моего и всех, кто с ним, — вы
знаете? Я вам скажу, а вы поверьте сердцу
матери, седым волосам ее — вчера людей за то судили, что они несут вам всем правду! Вчера
узнала я, что правда эта… никто не может спорить с нею, никто!
Неточные совпадения
А счастье было так возможно, // Так близко!.. Но судьба моя // Уж решена. Неосторожно, // Быть может, поступила я: // Меня с слезами заклинаний // Молила
мать; для бедной Тани // Все были жребии равны… // Я вышла замуж. Вы должны, // Я вас прошу, меня оставить; // Я
знаю: в вашем сердце есть // И гордость, и прямая честь. // Я вас люблю (к чему лукавить?), // Но я другому отдана; // Я буду век ему верна».
Оказалось, что Чичиков давно уже был влюблен, и виделись они в саду при лунном свете, что губернатор даже бы отдал за него дочку, потому что Чичиков богат, как жид, если бы причиною не была жена его, которую он бросил (откуда они
узнали, что Чичиков женат, — это никому не было ведомо), и что жена, которая страдает от безнадежной любви, написала письмо к губернатору самое трогательное, и что Чичиков, видя, что отец и
мать никогда не согласятся, решился на похищение.
— Ну, так я ж тебе скажу прямее, — сказал он, поправившись, — только, пожалуйста, не проговорись никому. Я задумал жениться; но нужно тебе
знать, что отец и
мать невесты преамбиционные люди. Такая, право, комиссия: не рад, что связался, хотят непременно, чтоб у жениха было никак не меньше трехсот душ, а так как у меня целых почти полутораста крестьян недостает…
Княжна подошла к своей
матери и рассказала ей все; та отыскала меня в толпе и благодарила. Она объявила мне, что
знала мою
мать и была дружна с полдюжиной моих тетушек.
Надо вам сказать, что у меня нет семейства: об отце и
матери я лет двенадцать уж не имею известия, а запастись женой не догадался раньше, — так теперь уж,
знаете, и не к лицу; я и рад был, что нашел кого баловать.