Неточные совпадения
Три
дня у нее дрожало сердце, замирая каждый раз, как она вспоминала,
что в дом придут какие-то чужие люди, страшные. Это они указали сыну дорогу, по которой он идет…
Рассказывал он о простых вещах — о семейной жизни, о детях, о торговле, о полиции, о ценах на хлеб и мясо — обо всем,
чем люди живут изо
дня в день.
Когда мать услыхала это слово, она
в молчаливом испуге уставилась
в лицо барышни. Она слышала,
что социалисты убили царя. Это было во
дни ее молодости; тогда говорили,
что помещики, желая отомстить царю за то,
что он освободил крестьян, дали зарок не стричь себе волос до поры, пока они не убьют его, за это их и назвали социалистами. И теперь она не могла понять — почему же социалист сын ее и товарищи его?
— Разве же есть где на земле необиженная душа? Меня столько обижали,
что я уже устал обижаться.
Что поделаешь, если люди не могут иначе? Обиды мешают
дело делать, останавливаться около них — даром время терять. Такая жизнь! Я прежде, бывало, сердился на людей, а подумал, вижу — не стоит. Всякий боится, как бы сосед не ударил, ну и старается поскорее сам
в ухо дать. Такая жизнь, ненько моя!
Разговор кончился тем,
что на другой
день в обед Власова была на фабрике с двумя корчагами Марьиной стряпни, а сама Марья пошла торговать на базар.
Воротясь с фабрики, она провела весь
день у Марьи, помогая ей
в работе и слушая ее болтовню, а поздно вечером пришла к себе
в дом, где было пусто, холодно и неуютно. Она долго совалась из угла
в угол, не находя себе места, не зная,
что делать. И ее беспокоило,
что вот уже скоро ночь, а Егор Иванович не несет литературу, как он обещал.
— Хотел я к парням пристегнуться, чтобы вместе с ними. Я
в это
дело — гожусь, — знаю,
что надо сказать людям. Вот. Ну, а теперь я уйду. Не могу я верить, должен уйти.
— А отчего? — спросил хохол загораясь. — Это так хорошо видно,
что даже смешно. Оттого только,
что неровно люди стоят. Так давайте же поровняем всех!
Разделим поровну все,
что сделано разумом, все,
что сработано руками! Не будем держать друг друга
в рабстве страха и зависти,
в плену жадности и глупости!..
— И ты по этим
делам пошла, Ниловна? — усмехаясь, спросил Рыбин. — Так. Охотников до книжек у нас много там. Учитель приохочивает, — говорят, парень хороший, хотя из духовного звания. Учителька тоже есть, верстах
в семи. Ну, они запрещенной книгой не действуют, народ казенный, — боятся. А мне требуется запрещенная, острая книга, я под их руку буду подкладывать… Коли становой или поп увидят,
что книга-то запрещенная, подумают — учителя сеют! А я
в сторонке, до времени, останусь.
—
Что это,
в самом
деле! — ласково подхватила мать. — Сердце мягкое, а сам — рычит. Зачем это?
День становился все более ясным, облака уходили, гонимые ветром. Мать собирала посуду для чая и, покачивая головой, думала о том, как все странно: шутят они оба, улыбаются
в это утро, а
в полдень ждет их — кто знает —
что? И ей самой почему-то спокойно, почти радостно.
— Послушайте, ради Христа! Все вы — родные… все вы — сердечные… поглядите без боязни, —
что случилось? Идут
в мире дети, кровь наша, идут за правдой… для всех! Для всех вас, для младенцев ваших обрекли себя на крестный путь… ищут
дней светлых. Хотят другой жизни
в правде,
в справедливости… добра хотят для всех!
Вечером того
дня узнали,
что в пруде утопилась жена приказчика Заусайловых, маленькая женщина с черными, всегда растрепанными волосами и быстрой походкой.
— Я, видите ли, условился с Павлом и Андреем,
что, если их арестуют, — на другой же
день я должен переселить вас
в город! — говорил он ласково и озабоченно. — Был у вас обыск?
Она собралась к нему на четвертый
день после его посещения. Когда телега с двумя ее сундуками выехала из слободки
в поле, она, обернувшись назад, вдруг почувствовала,
что навсегда бросает место, где прошла темная и тяжелая полоса ее жизни, где началась другая, — полная нового горя и радости, быстро поглощавшая
дни.
— Нет, видно, смял меня этот
день, Первое мая! Неловко мне как-то, и точно по двум дорогам сразу я иду: то мне кажется,
что все понимаю, а вдруг как
в туман попала. Вот теперь вы, — смотрю на вас — барыня, — занимаетесь этим
делом… Пашу знаете — и цените его, спасибо вам…
Она не могла насытить свое желание и снова говорила им то,
что было ново для нее и казалось ей неоценимо важным. Стала рассказывать о своей жизни
в обидах и терпеливом страдании, рассказывала беззлобно, с усмешкой сожаления на губах, развертывая серый свиток печальных
дней, перечисляя побои мужа, и сама поражалась ничтожностью поводов к этим побоям, сама удивлялась своему неумению отклонить их…
— Да ведь
чего же надо еще? — задумчиво сказала мать. — Уж если люди тысячами
день за
днем убиваются
в работе для того, чтобы хозяин мог деньги на шутки бросать,
чего же?..
— Жалко,
что уходите вы! — необычно мягким голосом сказал Рыбин. — Хорошо говорите! Большое это
дело — породнить людей между собой! Когда вот знаешь,
что миллионы хотят того же,
что и мы, сердце становится добрее. А
в доброте — большая сила!
Софья скоро уехала куда-то,
дней через пять явилась веселая, живая, а через несколько часов снова исчезла и вновь явилась недели через две. Казалось,
что она носится
в жизни широкими кругами, порою заглядывая к брату, чтобы наполнить его квартиру своей бодростью и музыкой.
И ей казалось,
что сам Христос, которого она всегда любила смутной любовью — сложным чувством, где страх был тесно связан с надеждой и умиление с печалью, — Христос теперь стал ближе к ней и был уже иным — выше и виднее для нее, радостнее и светлее лицом, — точно он,
в самом
деле, воскресал для жизни, омытый и оживленный горячею кровью, которую люди щедро пролили во имя его, целомудренно не возглашая имени несчастного друга людей.
—
Что вы,
в самом
деле, без всякого закону?.. — Разве можно? Этак все начнут бить, тогда
что будет?..
Она говорила, а гордое чувство все росло
в груди у нее и, создавая образ героя, требовало слов себе, стискивало горло. Ей необходимо было уравновесить чем-либо ярким и разумным то мрачное,
что она видела
в этот
день и
что давило ей голову бессмысленным ужасом, бесстыдной жестокостью. Бессознательно подчиняясь этому требованию здоровой души, она собирала все,
что видела светлого и чистого,
в один огонь, ослеплявший ее своим чистым горением…
Голос ее лился ровно, слова она находила легко и быстро низала их, как разноцветный бисер, на крепкую нить своего желания очистить сердце от крови и грязи этого
дня. Она видела,
что мужики точно вросли там, где застала их речь ее, не шевелятся, смотрят
в лицо ей серьезно, слышала прерывистое дыхание женщины, сидевшей рядом с ней, и все это увеличивало силу ее веры
в то,
что она говорила и обещала людям…
— Надо так — сначала поговорить с мужиками отдельно, — вот Маков, Алеша — бойкий, грамотный и начальством обижен. Шорин, Сергей — тоже разумный мужик. Князев — человек честный, смелый. Пока
что будет! Надо поглядеть на людей, про которых она говорила. Я вот возьму топор да махну
в город, будто дрова колоть, на заработки, мол, пошел. Тут надо осторожно. Она верно говорит: цена человеку —
дело его. Вот как мужик-то этот. Его хоть перед богом ставь, он не сдаст… врылся. А Никитка-то, а? Засовестился, — чудеса!
— Все, которые грамотные, даже богачи читают, — они, конечно, не у нас берут… Они ведь понимают — крестьяне землю своей кровью вымоют из-под бар и богачей, — значит, сами и
делить ее будут, а уж они так
разделят, чтобы не было больше ни хозяев, ни работников, — как же! Из-за
чего и
в драку лезть, коли не из-за этого!
— Ты подумай, ведь это будет —
днем!.. Непременно
днем. Кому
в голову придет,
что заключенный решится бежать
днем, на глазах всей тюрьмы?..
—
В чем же
дело? Все согласны,
что план удачен?..
— Ведь вот штука! Глядишь на них, чертей, понимаешь — зря они все это затеяли, напрасно себя губят. И вдруг начинаешь думать — а может, их правда? Вспомнишь,
что на фабрике они все растут да растут, их то и
дело хватают, а они, как ерши
в реке, не переводятся, нет! Опять думаешь — а может, и сила за ними?
Мальчик читал газету и как будто не слышал ничего, но порою глаза его смотрели из-за листа
в лицо матери, и когда она встречала их живой взгляд, ей было приятно, она улыбалась. Людмила снова вспоминала Николая без сожаления об его аресте, а матери казался вполне естественным ее тон. Время шло быстрее,
чем в другие
дни, — когда кончили пить чай, было уже около полудня.
— Бедность, голод и болезни — вот
что дает людям их работа. Все против нас — мы издыхаем всю нашу жизнь
день за
днем в работе, всегда
в грязи,
в обмане, а нашими трудами тешатся и объедаются другие и держат нас, как собак на цепи,
в невежестве — мы ничего не знаем, и
в страхе — мы всего боимся! Ночь — наша жизнь, темная ночь!
Неточные совпадения
Познал я глас иных желаний, // Познал я новую печаль; // Для первых нет мне упований, // А старой мне печали жаль. // Мечты, мечты! где ваша сладость? // Где, вечная к ней рифма, младость? // Ужель и вправду наконец // Увял, увял ее венец? // Ужель и впрямь и
в самом
деле // Без элегических затей // Весна моих промчалась
дней // (
Что я шутя твердил доселе)? // И ей ужель возврата нет? // Ужель мне скоро тридцать лет?
Стихи на случай сохранились; // Я их имею; вот они: // «Куда, куда вы удалились, // Весны моей златые
дни? //
Что день грядущий мне готовит? // Его мой взор напрасно ловит, //
В глубокой мгле таится он. // Нет нужды; прав судьбы закон. // Паду ли я, стрелой пронзенный, // Иль мимо пролетит она, // Всё благо: бдения и сна // Приходит час определенный; // Благословен и
день забот, // Благословен и тьмы приход!
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами //
В то время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить с своим лорнетом // Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но
дело в том, //
Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви
в знойный
день // Давать насильственную тень.
Бывало, он еще
в постеле: // К нему записочки несут. //
Что? Приглашенья?
В самом
деле, // Три дома на вечер зовут: // Там будет бал, там детский праздник. // Куда ж поскачет мой проказник? // С кого начнет он? Всё равно: // Везде поспеть немудрено. // Покамест
в утреннем уборе, // Надев широкий боливар, // Онегин едет на бульвар, // И там гуляет на просторе, // Пока недремлющий брегет // Не прозвонит ему обед.
Всего,
что знал еще Евгений, // Пересказать мне недосуг; // Но
в чем он истинный был гений, //
Что знал он тверже всех наук, //
Что было для него измлада // И труд, и мука, и отрада, //
Что занимало целый
день // Его тоскующую лень, — // Была наука страсти нежной, // Которую воспел Назон, // За
что страдальцем кончил он // Свой век блестящий и мятежный //
В Молдавии,
в глуши степей, // Вдали Италии своей.