Неточные совпадения
А
вот теперь перед нею сидит ее сын, и то, что говорят его глаза, лицо, слова, — все
это задевает за сердце, наполняя его чувством гордости за сына, который верно понял жизнь своей матери, говорит ей о ее страданиях, жалеет ее.
— Сытых немало, честных нет! — говорил хохол. — Мы должны построить мостик через болото
этой гниючей жизни к будущему царству доброты сердечной,
вот наше дело, товарищи!
—
Вот, смотри: ее отец — богатый, торгует железом, имеет несколько домов. За то, что она пошла
этой дорогой, он — прогнал ее. Она воспитывалась в тепле, ее баловали всем, чего она хотела, а сейчас
вот пойдет семь верст ночью, одна…
— Если вы, мамаша, покажете им, что испугались, они подумают: значит, в
этом доме что-то есть, коли она так дрожит. Вы ведь понимаете — дурного мы не хотим, на нашей стороне правда, и всю жизнь мы будем работать для нее —
вот вся наша вина! Чего же бояться?
— Так
вот! — сказал он, как бы продолжая прерванный разговор. — Мне с тобой надо поговорить открыто. Я тебя долго оглядывал. Живем мы почти рядом; вижу — народу к тебе ходит много, а пьянства и безобразия нет.
Это первое. Если люди не безобразят, они сразу заметны — что такое?
Вот. Я сам глаза людям намял тем, что живу в стороне.
—
Вот, Павел! Не в голове, а в сердце — начало!
Это есть такое место в душе человеческой, на котором ничего другого не вырастет…
— Христос был не тверд духом. Пронеси, говорит, мимо меня чашу. Кесаря признавал. Бог не может признавать власти человеческой над людьми, он — вся власть! Он душу свою не делит:
это — божеское,
это — человеческое… А он — торговлю признавал, брак признавал. И смоковницу проклял неправильно, — разве по своей воле не родила она? Душа тоже не по своей воле добром неплодна, — сам ли я посеял злобу в ней?
Вот!
— Собрались мы, которые постарше, — степенно говорил Сизов, — поговорили об
этом, и
вот, послали нас товарищи к тебе спросить, — как ты у нас человек знающий, — есть такой закон, чтобы директору нашей копейкой с комарами воевать?
Она не топила печь, не варила себе обед и не пила чая, только поздно вечером съела кусок хлеба. И когда легла спать — ей думалось, что никогда еще жизнь ее не была такой одинокой, голой. За последние годы она привыкла жить в постоянном ожидании чего-то важного, доброго. Вокруг нее шумно и бодро вертелась молодежь, и всегда перед нею стояло серьезное лицо сына, творца
этой тревожной, но хорошей жизни. А
вот нет его, и — ничего нет.
—
Это — естественно! — воскликнул Егор. — А насчет Павла вы не беспокойтесь, не грустите. Из тюрьмы он еще лучше воротится. Там отдыхаешь и учишься, а на воле у нашего брата для
этого времени нет. Я
вот трижды сидел и каждый раз, хотя и с небольшим удовольствием, но с несомненной пользой для ума и сердца.
— Помер муж, я схватилась за сына, — а он пошел по
этим делам.
Вот тут плохо мне стало и жалко его… Пропадет, как я буду жить? Сколько страху, тревоги испытала я, сердце разрывалось, когда думала о его судьбе…
— Дай господи! — тихо сказала она. — Я ведь чувствую, — хорошо так жить!
Вот я вас люблю, — может, я вас люблю лучше, чем Пашу. Он — закрытый…
Вот он жениться хочет на Сашеньке, а мне, матери, не сказал про
это…
Его самого полиция там, в Керчи, убила, но
это — не важно! Он правду знал и много посеял ее в людях. Так
вот вы — невинно убиенный человек…
—
Вот бы, ненько, Весовщикова приласкать вам однажды! Сидит у него отец в тюрьме — поганенький такой старичок. Николай увидит его из окна и ругает. Нехорошо
это! Он добрый, Николай, — собак любит, мышей и всякую тварь, а людей — не любит!
Вот до чего можно испортить человека!
— Бумажки-то! Опять появились! Прямо — как соли на хлеб насыпали их везде.
Вот тебе и аресты и обыски! Мазина, племянника моего, в тюрьму взяли — ну, и что же? Взяли сына твоего, — ведь
вот, теперь видно, что
это не они!
— Так!
Вот они как растопырились. Ну, а
эта?
Вот теперь и вы, по силе вашей, за
это взялись.
— Ага! — сказал Рыбин и заворочался на стуле медведем. —
Вот. Я тоже, как дошел до
этой мысли, — холодно стало.
— Хотел я к парням пристегнуться, чтобы вместе с ними. Я в
это дело — гожусь, — знаю, что надо сказать людям.
Вот. Ну, а теперь я уйду. Не могу я верить, должен уйти.
— За что посадили? Ведь
вот бумажки
эти опять появились…
— Пишет. Я
этого не понимаю! — покачав головой, сказал Николай. — Что он — чиж? Посадили в клетку — поет! Я
вот одно понимаю — домой мне идти не хочется…
— Дети начали стыдиться родителей, говорю! — повторил он и шумно вздохнул. — Тебя Павел не постыдится никогда. А я
вот стыжусь отца. И в дом
этот его… не пойду я больше. Нет у меня отца… и дома нет! Отдали меня под надзор полиции, а то я ушел бы в Сибирь… Я бы там ссыльных освобождал, устраивал бы побеги им…
—
Вот что! — воскликнул хохол. — Но — тебя за
это кто обвинит? Дураки!..
Вот почему все они,
эти хорошие люди, несмотря на их бороды и, порою, усталые лица, казались ей детьми.
— Пожалуй, поколотит его Николай! — с опасением продолжал хохол. —
Вот видите, какие чувства воспитали господа командиры нашей жизни у нижних чинов? Когда такие люди, как Николай, почувствуют свою обиду и вырвутся из терпенья — что
это будет? Небо кровью забрызгают, и земля в ней, как мыло, вспенится…
—
Вот именно! В
этом их несчастие. Если, видите вы, в пищу ребенка прибавлять понемногу меди,
это задерживает рост его костей, и он будет карликом, а если отравлять человека золотом — душа у него становится маленькая, мертвенькая и серая, совсем как резиновый мяч ценою в пятачок…
— Уйди, Павел, чтобы я тебе голову не откусил!
Это я шучу, ненько, вы не верьте!
Вот я поставлю самовар. Да! Угли же у нас… Сырые, ко всем чертям их!
—
Это Ефим! — сказал Рыбин, заглядывая в кухню. — Иди сюда, Ефим!
Вот — Ефим, а
этого человека зовут — Павел, я тебе говорил про него.
— Жаль, не было тебя! — сказал Павел Андрею, который хмуро смотрел в свой стакан чая, сидя у стола. —
Вот посмотрел бы ты на игру сердца, — ты все о сердце говоришь! Тут Рыбин таких паров нагнал, — опрокинул меня, задавил!.. Я ему и возражать но мог. Сколько в нем недоверия к людям, и как он их дешево ценит! Верно говорит мать — страшную силу несет в себе
этот человек!..
…И
вот пришел
этот день — Первое мая.
— Когда был я мальчишкой лет десяти, то захотелось мне поймать солнце стаканом.
Вот взял я стакан, подкрался и — хлоп по стене! Руку разрезал себе, побили меня за
это. А как побили, я вышел на двор, увидал солнце в луже и давай топтать его ногами. Обрызгался весь грязью — меня еще побили… Что мне делать? Так я давай кричать солнцу: «А мне не больно, рыжий черт, не больно!» И все язык ему показывал.
Это — утешало.
— Женщина
эта правду сказала. Дети наши по чести жить хотят, по разуму, а мы
вот бросили их, — ушли, да! Иди, Ниловна…
— Ах, батюшка мой,
вот уж напрасно вы пришли! Неосторожно
это! Ведь схватят вас, если увидят…
— Старше на шесть лет. Я ей очень многим обязан.
Вот вы послушайте, как она играет!
Это ее пианино… здесь вообще много ее вещей, мои — книги…
—
Это пустяки! — ответила Софья, наливая себе еще кофе. — Будет жить, как живут десятки бежавших… Я
вот только что встретила и проводила одного, — тоже очень ценный человек, — был сослан на пять лет, а прожил в ссылке три с половиной месяца…
— Нет, видно, смял меня
этот день, Первое мая! Неловко мне как-то, и точно по двум дорогам сразу я иду: то мне кажется, что все понимаю, а вдруг как в туман попала.
Вот теперь вы, — смотрю на вас — барыня, — занимаетесь
этим делом… Пашу знаете — и цените его, спасибо вам…
—
Вот слушай, Николай!
Это — Григ. Я сегодня привезла. Закрой окна.
«
Вот, — живут люди, дружно, спокойно. Не ругаются, не пьют водки, не спорят из-за куска… как
это есть у людей черной жизни…»
— Истребляют людей работой, — зачем? Жизнь у человека воруют, — зачем, говорю? Наш хозяин, — я на фабрике Нефедова жизнь потерял, — наш хозяин одной певице золотую посуду подарил для умывания, даже ночной горшок золотой! В
этом горшке моя сила, моя жизнь.
Вот для чего она пошла, — человек убил меня работой, чтобы любовницу свою утешить кровью моей, — ночной горшок золотой купил ей на кровь мою!
А
вот когда высосут кровь у человека и бросят его, как падаль, —
это не объясняется ничем.
— Жалко, что уходите вы! — необычно мягким голосом сказал Рыбин. — Хорошо говорите! Большое
это дело — породнить людей между собой! Когда
вот знаешь, что миллионы хотят того же, что и мы, сердце становится добрее. А в доброте — большая сила!
— Ну да, конечно. А все-таки тюрьма — дрянь,
это вот она искалечила меня. Говоря по совести — я не хочу умирать…
— Так
вот Власова — мать, говорю. Она тоже вошла в партию после
этого. Говорят, такая — просто чудеса!
— У нее уже готово триста экземпляров! Она убьет себя такой работой!
Вот — героизм! Знаете, Саша,
это большое счастье жить среди таких людей, быть их товарищем, работать с ними…
Мать слышала его слова точно сквозь сон, память строила перед нею длинный ряд событий, пережитых за последние годы, и, пересматривая их, она повсюду видела себя. Раньше жизнь создавалась где-то вдали, неизвестно кем и для чего, а
вот теперь многое делается на ее глазах, с ее помощью. И
это вызывало у нее спутанное чувство недоверия к себе и довольства собой, недоумения и тихой грусти…
— Православные! Слыхали вы о верных грамотах, в которых правда писалась про наше крестьянское житье? Так
вот — за
эти грамоты страдаю,
это я их в народ раздавал!
— Крестьяне! — полным и тугим голосом говорил Рыбин. — Бумагам
этим верьте, — я теперь за них, может, смерть приму, били меня, истязали, хотели выпытать — откуда я их взял, и еще бить будут, — все стерплю! Потому — в
этих грамотах правда положена, правда
эта дороже хлеба для нас должна быть, —
вот!
— Тятька говорит —
это от неурожая все! Второй год не родит у нас земля, замаялись! Теперь от
этого такие мужики заводятся — беда! Кричат на сходках, дерутся. Намедни, когда Васюкова за недоимки продавали, он ка-ак треснет старосту по роже.
Вот тебе моя недоимка, говорит…
—
Вот, Степан, гляди! Варвара Николаевна барыня добрая, верно! А говорит насчет всего
этого — пустяки, бредни! Мальчишки будто и разные там студенты по глупости народ мутят. Однако мы с тобой видим — давеча солидного, как следует быть, мужика заарестовали, теперь
вот — они, женщина пожилая и, как видать, не господских кровей. Не обижайтесь — вы каких родов будете?
— Второй раз сажают — все за то, что он понял божью правду и открыто сеял ее… Молодой он, красавец, умный! Газету — он придумал, и Михаила Ивановича он на путь поставил, — хоть и вдвое старше его Михайло-то! Теперь
вот — судить будут за
это сына моего и — засудят, а он уйдет из Сибири и снова будет делать свое дело…