Неточные совпадения
Человек с шишкой на голове сквозь чёрные очки посмотрел на Евсея и
сказал...
— Ты не читай книг, —
сказал однажды хозяин. — Книга — блуд, блудодейственного ума чадо. Она всего касается, смущает, тревожит. Раньше были хорошие исторические книги, спокойных
людей повести о прошлом, а теперь всякая книга хочет раздеть
человека, который должен жить скрытно и плотью и духом, дабы защитить себя от диавола любопытства, лишающего веры… Книга не вредна
человеку только в старости.
— Я из этого города уезжаю, — прощай!.. Я
скажу про тебя своему начальнику, и когда ему понадобится новый
человек — тебя вспомнят, будь покоен!
Пришёл горбатый
человек, молча снял соломенную шляпу и, помахивая ею в лицо себе,
сказал красивым грудным голосом...
— Осторожнее со словами! —
сказал Дудка строго, но негромко. — Помни, в них, для каждого
человека, особый смысл.
— Владыко — это архиерей! — пробормотал Дудка. — Надо как-то иначе. И надо
сказать прямо: начинается в
людях всеобщее возмущение жизнью, а потому ты, который призван богом…
— Между прочим, я заметил
человека, —
сказал однажды горбатый, — недалеко от меня поселился. Высокий, с острой бородкой, глаза прищурены, ходит быстро. Спрашиваю дворника — где служит? Место искать приехал. Я сейчас же написал письмо в охранное — смотрите!..
— Да! — неожиданно громко
сказал сероглазый
человек.
Со двора вышел спешными шагами
человек в поддёвке, в картузе, надвинутом на лоб, с рыжей бородкой, он мигнул Евсею серым глазом и негромко
сказал...
А
человек, за которым он следил, остановился у крыльца, ткнул пальцем кнопку звонка, снял шляпу, помахал ею в лицо себе и снова взбросил на голову. Стоя в пяти шагах у тумбы, Евсей жалобно смотрел в лицо
человека, чувствуя потребность что-то
сказать ему. Тот заметил его, сморщил лицо и отвернулся. Сконфуженный, Евсей опустил голову.
А Маклаков смотрел на них и молча крутил усы. Внесли обед, и вместе с лакеем в комнате явился круглый рябоватый и скромный
человек. Он благожелательно улыбнулся всем и
сказал...
— Эй, ты, глотай живее! — крикнул Саша Климкову. Обедая, Климков внимательно слушал разговоры и, незаметно рассматривая
людей, с удовольствием видел, что все они — кроме Саши — не хуже, не страшнее других. Им овладело желание подслужиться к этим
людям, ему захотелось сделаться нужным для них. Он положил нож и вилку, быстро вытер губы грязной салфеткой и
сказал...
— Идёмте! —
сказал Маклаков. — Они, должно быть, поедут вместе. Нам надо быть поосторожнее, приезжий-то бывалый
человек…
— Бывает! — улыбаясь,
сказал Грохотов. — Я этак-то спрятался однажды во двор, а там ещё страшнее. Так я на крышу залез и до рассвета дня сидел за трубой.
Человек человека должен опасаться, — закон природы…
— Вот какой! — с гордостью
сказал Грохотов. — Хорош? Гвардия наша, да-а! Двенадцать
человек бомбистов выдал, сам с ними бомбы готовил — хотели министра взорвать — сам их всему научил и выдал! Ловко?
— Да-а! —
сказал Евсей, удивлённый солидностью этого
человека.
— Значит — входят они в силу, слышал ты?.. Невозможно понять — что такое? Тайные
люди, живут негласно — и вдруг начинают всё тревожить, — так
сказать — всю жизнь раскачивают. Трудно сообразить — откуда же сила?
— Я — по-своему!.. —
сказал Евсей, поднимая голову. — Я, видите ли, насчёт того, что
человека найти трудно, — чтобы жить душа в душу и друг друга не бояться. Чтобы верить
человеку…
— Погодя немного, ты осторожно
скажешь им, что поступил конторщиком в типографию, — слышишь? Они спросят — не можешь ли ты достать шрифта?
Скажи — могу, но умей
сказать это просто, так, чтобы
люди видели, что для тебя всё равно: достать — не достать… Зачем — не спрашивай! Веди себя дурачком, каков ты есть. Если ты это дело провалишь — тебе будет скверно… После каждого свидания — докладывай мне, что слышал…
— Нас стесняться не надо, мы
люди простые! —
сказала Ольга. Она была выше Евсея на голову, светлые волосы, зачёсанные кверху, ещё увеличивали её рост. На бледном, овальном лице спокойно улыбались серовато-голубые глаза.
— Я вам это
скажу! — угрожающе, поднимая голос, крикнул Саша. — Я скоро издохну, мне некого бояться, я чужой
человек для жизни, — я живу ненавистью к хорошим
людям, пред которыми вы, в мыслях ваших, на коленях стоите. Не стоите, нет? Врёте вы! Вы — раб, рабья душа, лакей, хотя и дворянин, а я мужик, прозревший мужик, я хоть и сидел в университете, но — ничем не подкуплен…
—
Скажите мне, — спросил писатель негромко и медленно, — вам не жалко тех
людей, — девушку, брата, его товарищей?
— Не буду, —
сказал Маклаков, подумав. — Ну, вот что — прощай! Прими мой совет — я его даю, жалея тебя, — вылезай скорее из этой службы, — это не для тебя, ты сам понимаешь. Теперь можно уйти — видишь, какие дни теперь! Мёртвые воскресают,
люди верят друг другу, они могут простить в такие дни многое. Всё могут простить, я думаю. А главное, сторонись Сашки — это больной, безумный, он уже раз заставил тебя брата выдать, — его надо бы убить, как паршивую собаку! Ну, прощай!
— Саша кричит — бейте их! Вяхирев револьверы показывает, — буду, говорит, стрелять прямо в глаза, Красавин подбирает шайку каких-то
людей и тоже всё говорит о ножах, чтобы резать и прочее. Чашин собирается какого-то студента убить за то, что студент у него любовницу увёл. Явился ещё какой-то новый, кривой, и всё улыбается, а зубы у него впереди выбиты — очень страшное лицо. Совершенно дико всё это… Он понизил голос до шёпота и таинственно
сказал...
— Правильно! — сиплым голосом
сказал Пантелеев, коренастый
человек в очках и в поддёвке.
— Вот и я говорю: не надо было позволять этого! —
Сказал Пантелеев, и очки задвигались на его широком носу. — Какое у нас положение теперь? Нисколько не думает начальство о
людях…
Евсею захотелось
сказать этому тяжёлому
человеку, что он сам дурак, слепой зверь, которого хитрые и жестокие хозяева его жизни научили охотиться за
людьми, но Мельников поднял голову и, глядя в лицо Климкова тёмными, страшно вытаращенными глазами, заговорил гулким шёпотом...
Неточные совпадения
Городничий. Да я так только заметил вам. Насчет же внутреннего распоряжения и того, что называет в письме Андрей Иванович грешками, я ничего не могу
сказать. Да и странно говорить: нет
человека, который бы за собою не имел каких-нибудь грехов. Это уже так самим богом устроено, и волтерианцы напрасно против этого говорят.
Анна Андреевна. Ну,
скажите, пожалуйста: ну, не совестно ли вам? Я на вас одних полагалась, как на порядочного
человека: все вдруг выбежали, и вы туда ж за ними! и я вот ни от кого до сих пор толку не доберусь. Не стыдно ли вам? Я у вас крестила вашего Ванечку и Лизаньку, а вы вот как со мною поступили!
«Скучаешь, видно, дяденька?» // — Нет, тут статья особая, // Не скука тут — война! // И сам, и
люди вечером // Уйдут, а к Федосеичу // В каморку враг: поборемся! // Борюсь я десять лет. // Как выпьешь рюмку лишнюю, // Махорки как накуришься, // Как эта печь накалится // Да свечка нагорит — // Так тут устой… — // Я вспомнила // Про богатырство дедово: // «Ты, дядюшка, —
сказала я, — // Должно быть, богатырь».
Пришел в ряды последние, // Где были наши странники, // И ласково
сказал: // «Вы
люди чужестранные, // Что с вами он поделает?
«Тсс! тсс! —
сказал Утятин князь, // Как
человек, заметивший, // Что на тончайшей хитрости // Другого изловил. — // Какой такой господский срок? // Откудова ты взял его?» // И на бурмистра верного // Навел пытливо глаз.