— Родимый, — шелестел её голос, — ах, останешься
ты один круглым сиротиной на земле! Уж
ты держись за Пушкарёва-то,
Христа ради, — он хошь слободской, да свят человек! И не знаю лучше его… Ох, поговорить бы мне
с ним про
тебя… коротенькую минутку бы…
— Хотя сказано: паси овцы моя, о свиниях же — ни слова, кроме того, что в них
Христос бог наш бесприютных чертей загонял! Очень это скорбно всё, сын мой! Прихожанин
ты примерный, а вот поспособствовать
тебе в деле твоём я и не могу. Одно разве — пришли
ты мне татарина своего, побеседую
с ним, утешу, может, как, — пришли, да!
Ты знаешь дело моё и свинское на меня хрюкание это. И
ты, по человечеству, извинишь мне бессилие моё. Оле нам, человекоподобным! Ну — путей добрых желаю сердечно! Секлетеюшка — проводи!
— Мужик — умный, — сказал Никон, усмехаясь. — Забавно мы
с ним беседуем иной раз: он мне — хорошая, говорит, у
тебя душа, а человек
ты никуда не годный! А я ему — хороший
ты человек, а души у
тебя вовсе нет, одни руки везде, пар шестнадцать! Смеётся он. Мужик надёжный, на пустяки себя не разобьёт и за малость не продаст ни себя, ни другого. Ежели бы он
Христа продавал — ограбил бы покупателей, прямо бы и сразу по миру пустил.