Неточные совпадения
Матвей понял смысл
речи, — он слыхал много историй о том, как травят
людей белым порошком, — небо побагровело в его глазах, он схватил стоявший под рукою, у стены бани, заступ, прыгнул вперёд и с размаха ударил Савку.
Прислушиваясь к мирному, глухому говору
людей, молодой Кожемякин с удивлением слышал немало добрых
речей об отце.
На Стрелецкой жили и встречались первые
люди города: Сухобаевы, Толоконниковы, братья Хряповы, Маклаковы, первые бойцы и гуляки Шихана; высокий, кудрявый дед Базунов, — они осматривали молодого Кожемякина недружелюбно, едва отвечая на его поклоны. И ходили по узким улицам ещё вальяжнее, чем все остальные горожане, говорили громко, властно, а по праздникам, сидя в палисадниках или у ворот на лавочках, перекидывались
речами через улицу.
Медленно проходя мимо этой мирной жизни, молодой Кожемякин ощущал зависть к её тихому течению, ему хотелось подойти к
людям, сидеть за столом с ними и слушать обстоятельные
речи, —
речи, в которых всегда так много отмечалось подробностей, что трудно было поймать их общий смысл.
Всюду чувствовалась жестокость. В мутном потоке будничной жизни — только она выступала яркими пятнами, неустранимо и резко лезла в глаза, заставляя юношу всё чаще и покорнее вспоминать брезгливые
речи отца о
людях города Окурова.
Большинство молчало, пристально глядя на землю, обрызганную кровью и мозгом, в широкую спину трупа и в лицо беседовавших
людей. Казалось, что некоторые усиленно стараются навсегда запомнить все черты смерти и все
речи, вызванные ею.
И каждый раз Боря оставлял в голове взрослого
человека какие-то досадные занозы. Вызывая удивление бойкостью своих
речей, мальчик будил почти неприязненное чувство отсутствием почтения к старшим, а дружба его с Шакиром задевала самолюбие Кожемякина. Иногда он озадачивал нелепыми вопросами, на которые ничего нельзя было ответить, — сдвинет брови, точно мать, и настойчиво допытывается...
И была другая причина, заставлявшая держать Маркушу: его
речи о тайных, необоримых силах, которые управляют жизнью
людей, легко и плотно сливались со всем, о чём думалось по ночам, что было пережито и узнано; они склеивали всё прошлое в одно крепкое целое, в серый круг высоких стен, каждый новый день влагался в эти стены, словно новый кирпичик, — эти
речи усыпляли душу, пытавшуюся порою приподняться, заглянуть дальше завтрашнего дня с его клейкой, привычной скукой.
Матвей тоже вспомнил, как она в начале
речи говорила о Христе: слушал он, и казалось, что женщина эта знала Христа живым, видела его на земле, — так необычно прост и близок
людям был он в её рассказе.
Эти кошмарные
люди,
речи, песни провожали Кожемякина всю дорогу от Балымер до города; он возвращался домой ночью, тихонько, полубольной с непривычного похмелья и подавленный угрюмым стыдом.
— Как же! Неупустительно, как могу, они
человек аграмаднейшего ума, и слышать
речь их всегда праздник…
Сам он
человек ни к чему не причаленный, бродяга, пройдоха и в
речах сильно дерзок.
Говорит Тиунов этот веско и спокойно, а кажется — будто кричит во всю мочь. Я думал, что его побьют; в трактире пятка три народу было и
люди всё серьёзные, а они ничего, слушают, как будто и не про них
речь. Удивился, и
люди показались мне новыми, особливо этот слободской.
Он прошёл Русь крест-накрест, и со всем, что я вижу в
людях, его
речи согласны. Народ непонятный и скучающий — отчего бы это? Максим говорит — от глупости. Так ли? Дураки и сами весело живут и другим забавны…»
— Что ты — и все вы — говорите
человеку?
Человек, — говорите вы, — ты плох, ты всесторонне скверен, ты погряз во грехах и скотоподобен. Он верит вам, ибо вы не только
речами, но и поступками свидетельствуете ваше отрицание доброго начала в
человеке, вы отовсюду внушаете ему безнадёжность, убеждая его в неодолимой силе зла, вы в корне подрываете его веру в себя, в творящее начало воли его, и, обескрылив
человека, вы, догматики, повергаете его ещё глубже в грязь.
Евгеньины
речи против его
речей — просто детские, он же прощупал
людей умом своим до глубины. От этого, видно, когда он говорит слова суровые, — глаза его глядят отечески печально и ласково. Странно мне, что к попу он не ходит, да и поп за всё время только дважды был у него; оба раза по субботам, после всенощной, и они сидели почти до света, ведя беседу о разуме, душе и боге.
Но когда дядя Марк, уставая, кончал свою
речь и вокруг него, точно галки вокруг колокольни, начинали шуметь все эти
люди, — Кожемякин вспоминал себя, и в грудь ему тихонько, неумолимо и лукаво вторгалось всё более ясное ощущение своей несхожести с этими
людьми.
Иногда, растроганный своею
речью, поддаваясь напору доброго чувства к
людям, он чуть не плакал — это действовало на слушателей, они, конфузливо усмехаясь, смотрели на него ласково, а дядя Марк одобрительно посмеивался, весь в дыму.
Простота его слов возбуждала особенный интерес. Кожемякину захотелось ещё таких слов, — в темноте ночной они приобретали значительность и сладость; хотелось раззадорить горбуна, заставить его разговориться о
людях, о боге, обо всём, с жутким чувством долго слушать его
речь и забыть про себя.
Люди слушали его
речь, и вместе с тенями вечера на лица их ложилась тень успокоения все становились глаже, сидели неподвижнее, грузнее, точно поглощённые сновидением наяву.
Кожемякину всё более нравилось беседовать с этим
человеком. Он чувствовал себя стоящим в уровень с кривым, не ниже его. Недоверие к Тиунову не исчезало, но отстранялось возрастающим интересом к его
речам.
Тянуло к
людям, всё чаще вспоминались убедительные
речи кривого...
Как все солидные
люди города, Кожемякин относился к Никону пренебрежительно и опасливо, избегая встреч и бесед с ним, но, присматриваясь к его ломанью, слушая злые, буйные
речи, незаметно почувствовал любопытство, и вскоре Никон показался ему фонарём в темноте: грязный фонарь, стёкла закоптели, салом залиты, а всё-таки он как будто светит немного и не так густо победна тьма вокруг.
Он торопливо начал говорить про Марка Васильева, легко вспоминая его
речи, потом вынул из стола записки свои и читал их почти плача, точно панихиду служа о
людях, уже отошедших из его мира.
Однажды Сухобаев застал у Кожемякина Никона; долго сидели, распивая чай, и Матвей Савельев был удивлён почтительным интересом и вниманием, с которыми этот
человек, один из видных
людей города, слушал размашистые
речи трактирного гуляки и картёжника.
А Кожемякин вспоминал
речи Тиунова кривой говорил тихо, но как будто кричал, этот же выгоревший изнутри
человек кричал, а
речи его не доходили до сердца.
Серые страницы толстой книги спокойно, тягучим слогом рассказывали о событиях, а
людей в книге не чувствовалось, не слышно было человечьей
речи, не видно лиц и глаз, лишь изредка звучала тихонько жалоба умерших, но она не трогала сердца, охлаждённая сухим языком книги.
Оглядываясь на
людей, он видел, что
речь принимается внимательно, слышал одобрительный гул и сам поддавался тихой волне общего движения, качавшего толпу, сдвигая её всё плотнее и крепче.