Неточные совпадения
На иных паруса кумачом оторочены, мачты-дерева вертунами золочёными украшены: где — стрела, где — петух, где рука с
мечом, это — чтобы ветер показывать, а больше — для красы.
Но, несмотря
на волнение, он ясно слышал, что сегодня Палага говорит так же нехотя и скучно, как, бывало, иногда говорил отец. Сидя с нею за чаем, он
заметил, что она жуёт румяные сочни без аппетита, лицо её бледно и глаза тупы и мутны.
Это было так вкусно, что Матвею тоже захотелось выскочить
на дождь, но Михайло
заметил его и тотчас же степенно ушёл в амбар.
Как будто
на двор с улиц города
смели все отрепья, среди них тускло сверкали осколки бутылок и ветер брезгливо шевелил эту кучу гнилого сора.
Ему казалось, что все окна домов смотрят
на него насмешливо, все человечьи глаза подозрительно и хмуро. Иногда короткою искрою мелькал более мягкий взгляд, это бывало редко, и он
заметил, что дружелюбно смотрят только глаза старух.
Ещё издали
заметив нарядно одетого парня, сапожник складывал руки
на груди и начинал пронзительно свистеть, якобы отдыхая и любуясь синими далями, а когда Матвей равнялся с ним, он испуганно вскакивал
на ноги, низко кланялся и нарочито тонким голосом говорил...
Живая ткань облаков рождает чудовищ, лучи солнца вонзаются в их мохнатые тела подобно окровавленным
мечам; вот встал в небесах тёмный исполин, протягивая к земле красные руки, а
на него обрушилась снежно-белая гора, и он безмолвно погиб; тяжело изгибая тучное тело, возникает в облаках синий змий и тонет, сгорает в реке пламени; выросли сумрачные горы, поглощая свет и бросив
на холмы тяжкие тени; вспыхнул в облаках чей-то огненный перст и любовно указует
на скудную землю, точно говоря...
Он не отвечал
на обиды и насмешки и не
заметил, что его скромность, смущённые улыбки, бесцельная ходьба по городу и неумение подойти к людям, познакомиться с ними вызывают у них то снисходительное, небрежное отношение к нему, которое падает
на долю идиотов, убогих и юродивых.
Ну, вот, судари вы мои, как
заметил свёкор-то, что и младший его сын
на неё
метит,
на Катерину эту, отправил он её в монастырь наш для сохранности.
— Почём нам знать, кто
на что похож? — тихо
заметил Кожемякин.
«Подбородок у ней — будто просвира. И ямка
на нём — детская, куда ангелы детей во сне целуют. А зубы белые какие, —
на что она их мелом-то?»
Он
заметил, что постоялка всегда говорит
на два лада: или неуважительно — насмешливо и дерзко, или строго — точно приказывая верить ей. Часто её тёмные глаза враждебно и брезгливо суживались под тяжестью опущенных бровей и ресниц, губы вздрагивали, а рот становился похож
на злой красный цветок, и она бросала сквозь зубы...
Лицо Маркуши покривилось, волосы
на нём ощетинились, а от углов губ к ушам всползли две резкие морщины. Тряхнув головой, он согнал их, а Матвей,
заметив это, неприязненно подумал...
Не отзываясь
на вздохи и кашель, не
смея встать и уйти, он пролежал под забором до утра так неподвижно, что
на заре осторожная птичка, крапивник, села
на ветку полыни прямо над лицом его и, лишь увидав открытые глаза, пугливо метнулась прочь, в корни бурьяна.
Хворый человек ложится
на порог,
на спину ему кладут голик, которым в печи жар
заметают, а по голику секут топором — не крепко — трижды три раза.
И оглядывалась вокруг, точно сейчас только
заметив погасший самовар, тарелки со сластями, вазы варенья, вычурную раму зеркала, часы
на стене и всю эту большую, уютную комнату, полную запахами сдобного теста, помады и лампадного масла. Волосы
на висках у неё растрепались, и голова казалась окрылённой тёмными крыльями. Матвей наклонился над тетрадкой, продолжая...
Было странно слышать, что есть люди, которые будто
смеют ставить себя, свою волю против всей жизни, но — вспоминался отец, чем-то похожий
на этих людей, и он слушал доверчиво.
Всё исчезло для него в эти дни; работой
на заводе он и раньше мало занимался, её без ошибок вёл Шакир, но прежде его интересовали люди, он приходил
на завод, в кухню, слушал их беседы, расспрашивал о новостях, а теперь — никого не
замечал, сторожил постоялку, ходил за нею и думал про себя иногда...
Но — не
смел: в ней было что-то, легко отражавшее мысль о насилии. Полубольной, с чувством злобы
на себя и
на неё, он думал...
Нанимая дворника, он прочитал в паспорте, что человек этот — мещанин города Тупого Угла, Алексей Ильич Тиверцев, двадцати семи лет, поглядел
на него и
заметил...
Сдерживая лошадь, — точно
на воровство ехал, — он тихо остановился у ворот дома, вылез из шарабана и стал осторожно стучать железным кольцом калитки. В темноте бросились в глаза крупно написанные
мелом на воротах бесстыдные слова.
— Все что-то скучают, — тихонько
заметил Кожемякин, разглядывая тёмные, жёсткие шерстинки
на красных лапах Саввы, и морщился — от этого жуткого человека нестерпимо пахло луком, ваксой и лампадным маслом.
Послали за попом, а она начала икать, да и померла, мы и не
заметили — когда; уж поп, придя, сказал. Сказал он, а Шакир сморщился, да боком-боком в сени и лезет
на чердак, цапаясь за стену и перила, как пьяный. Я — за ним: «Куда ты?» Не понимает, сел
на ступень, шепчет: «Алла, алла!» Начал я его уговаривать, а сказать-то нечего, — против смерти что скажешь? Обнял и молчу. Час, наверно, сидели мы так, молча.
Мне про неё сказать нечего было, не любил я её и даже
замечал мало — работает да ест, только и всего
на жизнь человеку, что о нём скажешь? Конечно — жалко, бессловесной жалостью.
Авдотья Горюшина поглядела
на него пустыми глазами и
заметила тихонько, не осуждая...
Властно захватило новое, неизведанное чувство: в приятном остром напряжении, вытянув шею, он всматривался в темноту, стараясь выделить из неё знакомую коренастую фигуру. Так, точно собака
на охоте, он крался, думая только о том, чтобы его не
заметили, вздрагивая и останавливаясь при каждом звуке, и вдруг впереди резко звякнуло кольцо калитки, взвизгнули петли, он остановился удивлённый, прислушался — звук шагов Максима пропал.
Среди полян возвышались стога сена, около них не торопясь ходили мужики, в синем и красном, и
метали сено
на телеги.
Кожемякин сразу же
заметил, что большой, дряблый Смагин смотрит
на него неприязненно, подстерегающе, Ревякин — с каким-то односторонним любопытством, с кривой улыбкой, половина которой исчезала в правой, пухлой щеке.
Она казалась ему то легкомысленной и доброй, то — хитрой, прикрывающей за своим весельем какие-то тёмные мысли: иногда её круглые глаза, останавливаясь
на картах, разгорались жадно, и лицо бледнело, вытягиваясь, иногда же она
метала в сторону Марфы сухой, острый луч, и ноздри её красивого носа, раздуваясь, трепетали.
Он скоро
заметил, что каждый из новых знакомцев стремится говорить с ним один
на один и что с глаза
на глаз все люди приятнее, добрее, интереснее, чем в компании.
Чертил
мелом на дверях амбара ноты, указывал
на них смычком и спрашивал...
Чтение стало для него необходимостью: он чувствовал себя так, как будто долго шёл по открытому месту и со всех сторон
на него смотрело множество беспокойных, недружелюбных глаз — все они требовали чего-то, а он хотел скрыться от них и не знал куда; но вот нашёлся уютный угол, откуда не видать этой бесполезно раздражающей жизни, — угол, где можно жить, не
замечая, как нудно, однообразно проходят часы.
— А грибы-то — червивые, — вставил Кожемякин. Он часто говорил такие слова, желая испытать, как она отзовётся
на них, но Люба словно не
замечала его попыток. С нею было легко, её простые слова отгоняли мрачное, как лунный свет.
— Самое же главнейшее и обидное, — продолжал Тиунов, отчётливо, раздельно, точно он свидетельствовал
на суде, — и самое опасное то, что всё это есть тонкая интрига со стороны чужеродных людей:
заметивши в русских мелких людях ихнюю склонность к мечтанию и пользуясь стеснённым положением их жизни, хитрые люди внушают самое несбыточное, чтобы сразу солидный народ и начальство видели, сколь все запросы невозможны и даже безумны.
Неточные совпадения
С семьей Панфила Харликова // Приехал и мосье Трике, // Остряк, недавно из Тамбова, // В очках и в рыжем парике. // Как истинный француз, в кармане // Трике привез куплет Татьяне //
На голос, знаемый детьми: // Réveillez-vous, belle endormie. // Меж ветхих песен альманаха // Был напечатан сей куплет; // Трике, догадливый поэт, // Его
на свет явил из праха, // И
смело вместо belle Nina // Поставил belle Tatiana.
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много
на Москве. // Но ярче всех подруг небесных // Луна в воздушной синеве. // Но та, которую не
смею // Тревожить лирою моею, // Как величавая луна, // Средь жен и дев блестит одна. // С какою гордостью небесной // Земли касается она! // Как негой грудь ее полна! // Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.
Янтарь
на трубках Цареграда, // Фарфор и бронза
на столе, // И, чувств изнеженных отрада, // Духи в граненом хрустале; // Гребенки, пилочки стальные, // Прямые ножницы, кривые, // И щетки тридцати родов // И для ногтей, и для зубов. // Руссо (
замечу мимоходом) // Не мог понять, как важный Грим //
Смел чистить ногти перед ним, // Красноречивым сумасбродом. // Защитник вольности и прав // В сем случае совсем неправ.
И постепенно в усыпленье // И чувств и дум впадает он, // А перед ним воображенье // Свой пестрый
мечет фараон. // То видит он:
на талом снеге, // Как будто спящий
на ночлеге, // Недвижим юноша лежит, // И слышит голос: что ж? убит. // То видит он врагов забвенных, // Клеветников и трусов злых, // И рой изменниц молодых, // И круг товарищей презренных, // То сельский дом — и у окна // Сидит она… и всё она!..
Архивны юноши толпою //
На Таню чопорно глядят // И про нее между собою // Неблагосклонно говорят. // Один какой-то шут печальный // Ее находит идеальной // И, прислонившись у дверей, // Элегию готовит ей. // У скучной тетки Таню встретя, // К ней как-то Вяземский подсел // И душу ей занять успел. // И, близ него ее
заметя, // Об ней, поправя свой парик, // Осведомляется старик.