Неточные совпадения
Вскоре после того, как пропала
мать, отец взял в дом ласковую слободскую старушку Макарьевну, у неё
были ловкие и тёплые руки, она певучим голосом рассказывала мальчику славные жуткие сказки и особенно хорошо длинную историю о том, как живёт бог на небесах...
Вдоль улицы, налитой солнцем, сверкали стёкла открытых окон, яркие пятна расписных ставен; кое-где на деревьях в палисадниках люди вывесили клетки с птицами; звонко
пели щеглята, неумолчно трещали весёлые чижи; на окне у Базуновых задумчиво свистела зарянка — любимая птица Матвея: ему нравилось её скромное оперение, красная грудка и тонкие ножки, он любил слушать её простую грустную песенку, птица эта заставляла его вспоминать о
матери.
—
Мать твоя — она, брат, умница
была! Тихая умница. И всё понимала, так жалела всех, что и верно — некуда ей
было девать себя, кроме как в монастырь запереться. Ну, и заперлась…
Матвей заплакал:
было и грустно и радостно слышать, что отец так говорит о
матери. Старик, наклонясь, закрыл лицо его красными волосами бороды и, целуя в лоб, шептал...
Она слабая
была, запуганная; у неё, видишь ты, отца с
матерью на торговой площади кнутом били, а она это видела.
Тут тоже не всё ладно: отец-то её богомаз
был, в Елатьме жили они — это на Оке
есть такое жительство, — ну, так вот, он будто ризу снял с иконы, а
мать — спрятала.
— А Пушкарь-то, Мотя, а? Ах, милый! Верно — какая я тебе
мать? На пять лет и старше-то! А насчёт свадьбы — какая это свадьба? Только что в церковь ходили, а обряда никакого и не
было: песен надо мной не пето, сама я не повыла, не поплакала, и ничем-ничего не
было, как в быту ведётся! Поп за деньги венчал, а не подружки с родными, по-старинному, по-отеческому…
Он
был уверен, что все женщины, кроме Власьевны, такие же простые, ласковые и радостно покорные ласкам, какою
была Палага, так же полны жалости к людям, как полна
была ею — по рассказам отца — его
мать; они все казались ему
матерями, добрыми сёстрами и невестами, которые ожидают жениха, как цветы солнца.
…В монастыре появилась новая клирошанка, — высокая, тонкая, как берёзка, она напоминала своим покорным взглядом Палагу, — глаза её однажды остановились на лице юноши и сразу поработили его. Рот её — маленький и яркий — тоже напоминал Палагу, а когда она высоким светлым голосом
пела: «Господи помилуй…» — Матвею казалось, что это она для него просит милости, он вспоминал
мать свою, которая, жалеючи всех людей, ушла в глухие леса молиться за них и, может
быть, умерла уже, истощённая молитвой.
«Пусть уедет, бог с ней! Сын про царя
поёт — родимый, голубчик — про царя! А
мать вон оно что! Куда теперь ехать ей? Нету здесь квартир, и
были бы — не пустят её, — побить даже могут. Это — как раз!»
И каждый раз Боря оставлял в голове взрослого человека какие-то досадные занозы. Вызывая удивление бойкостью своих речей, мальчик будил почти неприязненное чувство отсутствием почтения к старшим, а дружба его с Шакиром задевала самолюбие Кожемякина. Иногда он озадачивал нелепыми вопросами, на которые ничего нельзя
было ответить, — сдвинет брови, точно
мать, и настойчиво допытывается...
Мальчик поднялся, тряхнул головой и, оглянув кухню так, точно в первый раз
был здесь, попросил
мать...
Взяла она с меня клятву на образ божьей
матери Смоленской, что я
буду верен ей.
Ест попик торопливо, нож, вилку — роняет, хлеб крошит, шарики вертит из мякиша и лепит их по краю тарелки, а попадья молча снимает их длинными пальцами и всё время следит за ним, как
мать за ребёнком, то салфетку на шее поправит, то хлеб подсунет под руку, рукав ряски завернёт и — всё молча.
— Придурковатый, — сказал Тиунов. — С испуга, пожара испугался, сестрёнка с
матерью сгорели у него, а он — помешался. Жил в монастыре — прогнали, неудобен. А
будь он старше за блаженного выдали бы, поди-ка!
Ел он плохо: ходит, бывало, по базару и где увидит у торговки яйца тухлые, яблоки-мякушки, ягоду мятую — привяжется: «Ты что делаешь,
мать?
Начала она меня баловать, сластями закармливать, потакает мне, всё, чего я хочу, — разрешает; а отец и при ней и без неё учит нас: «Слушайте
мать, любите её, она дому голова!» А дьякон
был рыжий, грузный, когда
ел, так всхрапывал и за ученьем щёлкал нас по лбам перстнем этим.
Наняли другого учителя — длинноволосый такой, носатый и весёлый; вижу я — опять
мать путается с ним; я уж привык подглядывать за нею, выгодно
было это.
— И всё это от
матерей, от баб. Мало они детям внимания уделяют, растят их не из любви, а чтоб скорей свой сок из них выжать, да с избытком! Учить бы надо ребят-то, ласковые бы эдакие училища завести, и девчонкам тоже. Миру надобны умные
матери — пора это понять! Вот бы тебе над чем подумать, Матвей Савельев, право! Деньги у тебя
есть, а куда тебе их?
Беленькая, тонкая и гибкая, она сбросила с головы платок, кудрявые волосы осыпались на лоб и щёки ей, закрыли весёлые глаза; бросив книгу на стул, она оправляла их длинными пальцами, забрасывая за уши, маленькие и розовые, — она удивительно похожа
была на свою
мать, такая же куколка, а старое, длинное платье, как будто знакомое Кожемякину, усиливало сходство.
Неточные совпадения
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и
мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча
будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто
будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Кому не скучно лицемерить, // Различно повторять одно, // Стараться важно в том уверить, // В чем все уверены давно, // Всё те же слышать возраженья, // Уничтожать предрассужденья, // Которых не
было и нет // У девочки в тринадцать лет! // Кого не утомят угрозы, // Моленья, клятвы, мнимый страх, // Записки на шести листах, // Обманы, сплетни, кольцы, слезы, // Надзоры теток,
матерей, // И дружба тяжкая мужей!
По сердцу я нашла бы друга, //
Была бы верная супруга // И добродетельная
мать.
А счастье
было так возможно, // Так близко!.. Но судьба моя // Уж решена. Неосторожно, //
Быть может, поступила я: // Меня с слезами заклинаний // Молила
мать; для бедной Тани // Все
были жребии равны… // Я вышла замуж. Вы должны, // Я вас прошу, меня оставить; // Я знаю: в вашем сердце
есть // И гордость, и прямая честь. // Я вас люблю (к чему лукавить?), // Но я другому отдана; // Я
буду век ему верна».
Уже начинал
было он полнеть и приходить в те круглые и приличные формы, в каких читатель застал его при заключении с ним знакомства, и уже не раз, поглядывая в зеркало, подумывал он о многом приятном: о бабенке, о детской, и улыбка следовала за такими мыслями; но теперь, когда он взглянул на себя как-то ненароком в зеркало, не мог не вскрикнуть: «
Мать ты моя пресвятая! какой же я стал гадкий!» И после долго не хотел смотреться.