Неточные совпадения
«Оканчивая воспоминания мои о жизни, столь жалостной
и постыдной, с горем
скажу, что не единожды чувствовал я, будто некая сила, мягко
и неощутимо почти, толкала меня на путь иной, неведомый мне, но, вижу, несравнимо лучший
того, коим я ныне дошёл до смерти по лени духовной
и телесной, потому что все так идут.
— Али я плачу? — удивлённо воскликнула она, дотронувшись ладонью до щеки,
и, смущённо улыбнувшись,
сказала: —
И то…
Мальчик быстро схватывал всё, что задевало его внимание. Солдат уже часто предлагал ему определить на ощупь природную крепость волокна пеньки
и сказать, какой крутости свивания оно требует. Матвею льстило доверие старика; нахмурясь, он важно пробовал пальцами материал
и говорил количество оборотов колеса, необходимое для
того или этого товара.
Матвей видел его тяжёлый, подозрительный взгляд
и напряжённо искал, что
сказать старику, а
тот сел на скамью, широко расставив голые ноги, распустил сердито надутые губы в улыбку
и спросил...
— Хорош солдат — железо, прямо
сказать! Работе — друг, а не
то, что как все у нас: пришёл, алтын сорвал, будто сук сломал, дерево сохнет, а он
и не охнет! Говорил он про тебя намедни, что ты к делу хорошо будто пригляделся. Я ему верю. Ему во всём верить можно: язык свихнёт, а не соврёт!
— То-то — куда! — сокрушённо качая головой,
сказал солдат. — Эх, парень, не ладно ты устроил! Хошь сказано, что природа
и царю воевода, — ну, всё-таки! Вот что: есть у меня верстах в сорока дружок, татарин один, — говорил он, дёргая себя за ухо. — Дам я записку к нему, — он яйца по деревням скупает, грамотен. Вы посидите у него, а я тут как-нибудь повоюю… Эх, Матвейка, — жалко тебя мне!
Матвею показалось, что татарин
сказал какую-то правду. Однажды он спросил Ключарева, откуда
тот родом,
и удивился, узнав, что певчий — слободской.
— А я думал, ты дальний! — разочарованно
сказал он.
Тот поднял треугольное лицо
и объяснил, пристально глядя на Матвея...
— Этого не бывает! —
сказал мальчик неодобрительно
и недоверчиво. — Царя можно убить только на войне. Уж если бомба,
то, значит, была война! На улицах не бывает бомбов.
— Доли-те? А от бога, барынька, от него всё! Родилась,
скажем, ты, он тотчас архангелем приказывает — дать ей долю, этой! Дадуть
и запишуть, — с
того и говорится: «так на роду написано» — ничего, значить, не поделаешь!
— Я
те скажу, — ползли по кухне лохматые слова, — был у нас в Кулигах — это рязанского краю — парень, Федос Натрускин прозванием, числил себя умным, —
и Москве живал,
и запретили ему в Москве жить — стал, вишь, новую веру выдумывать.
Я ушла, чтобы не мучить вас, а скоро, вероятно,
и совсем уеду из Окурова. Не стану говорить о
том, что разъединяет нас; мне это очень грустно, тяжело,
и не могу я, должно быть,
сказать ничего такого, что убедило бы вас. Поверьте — не жена я вам. А жалеть — я не могу, пожалела однажды человека,
и четыре года пришлось мне лгать ему.
И себе самой, конечно. Есть
и ещё причина, почему я отказываю вам, но едва ли вас утешило бы, если бы вы знали её.
—
И есть у меня кот, уж так он любит меня, так любит — нельзя
того сказать! Так вот
и ходит за мной, так
и бегает — куда я, туда
и он, куда я, туда
и он, да-а, а ночью ляжет на грудь мне
и мурлычет, а я слушаю
и всё понимаю, всё как есть, ей-бо!
И тепло-тепло мне!
— А не стыдно тебе? — пробормотал Кожемякин, не зная, что
сказать,
и не глядя на вора.
Тот же схватил его руку
и, мусоля её мокрыми губами, горячо шептал...
— Зови! — громко
сказал Дроздов
и ещё громче высморкался. — Она
те встанет в денежку, она — не как я — сумеет в укладку-то заглянуть!
Все неохотно улыбались в ответ ему, неохотно говорили короткие пожелания добра. Кожемякину стало неприятно видеть это, он поцеловался с Дроздовым
и пошёл к себе, а
тот многообещающе
сказал вслед ему...
« — Дело в
том, —
сказал он сегодня, час назад, — дело в
том, что живёт на свете велие множество замученных, несчастных, а также глупых
и скверных людей, а пока их столь много, сколь ни любомудрствуй, ни ври
и ни лицемерь, а хорошей жизни для себя никому не устроить.
Оба раза вслед за попом являлась попадья, садилась
и уголок, как страж некий,
и молчала, скрестя руки на плоской груди, а иногда, встав, подходила осторожно к окошку
и, прищурившись, смотрела во
тьму. Дядя, наблюдая за нею, смеялся
и однажды
сказал...
Если правда, что только горе может душу разбудить,
то сия правда — жестокая, слушать её неприятно, принять трудно,
и многие, конечно, откажутся от неё; пусть лучше спит человек, чем терзается, ибо всё равно:
и сон
и явь одинаково кончаются смертью, как правильно
сказал горбун Комаровский.
— А я — не согласна; не спорю — я не умею, а просто — не согласна,
и он сердится на меня за это, кричит. Они осуждают,
и это подстрекает его, он гордый, бешеный такой, не верит мне, я говорю, что вы тоже хороший, а он думает обо мне совсем не
то и грозится, вот я
и прибежала
сказать! Ей-богу, — так боюсь; никогда из-за меня ничего не было,
и ничего я не хочу вовсе, ах, не надо ничего, господи…
Мозги,
сказать правду, — серые, мягкие, думают тяжко
и новых путей не ищут: дед с сохой да со снохой, внук за ним
тою же тропой!
— То-то
и есть, что хорошо! —
сказал он, присаживаясь на корточки
и почёсывая грудь.
«Сухой человек! — подумал Кожемякин, простясь с ним. — Нет, далеко ему до Марка Васильева! Комаровский однажды про уксус
сказал — вот он
и есть уксус! А
тот, дядя-то Марк, — елей. Хотя
и этого тоже не забудешь. Чем он живёт? Будто гордый даже. Тёмен человек чужому глазу!»
И заговорили все сразу, не слушая, перебивая друг друга, многократно повторяя одно
и то же слово
и явно осторожничая друг пред другом: как бы не промахнуться, не
сказать лишнего.
— Я
те прямо
скажу, — внушал мощный, кудрявый бондарь Кулугуров, — ты, Кожемякин, блаженный! Жил ты сначала в мурье [Мурья — лачуга, конура, землянка, тесное
и тёмное жильё, пещерка — Ред.], в яме, одиночкой, после — с чужими тебе людьми
и — повредился несколько умом. Настоящих людей — не знаешь, говоришь — детское.
И помяни моё слово! — объегорят тебя, по миру пойдёшь! Тут
и сказке конец.
— Вам бы, Матвей Савельич, не столь откровенно говорить среди людей, а
то непривычны им ваши мысли
и несколько пугают. Начальство — не в полиции, а в душе людской поселилось. Я — понимаю, конечно, добрые ваши намерения
и весьма ценю, только — по-моему-с — их надо людям подкладывать осторожно, вроде тихой милостыни, невидимой, так
сказать, рукою-с!
Была она очень красива,
и Кожемякин видел, что она сама знает это. Обрадованный
тем, что всё обещает кончиться хорошо, без скандала, тронутый её простыми словами, увлечённый красотой, он встал пред нею, веско
и серьёзно
сказав...
Накричит, побьёт, потом — обласкает, оцелует
и, хитро так подмигивая,
скажет: «Сене с Машей
скажи, что — простила, а что целовала — молчи!» Им тоже заказывала говорить мне, что, побив, — приласкала их, это она для
того, чтоб в строгость её верили…
— А знаешь, Савельич, — будто бы живее люди становятся! Громче голос у всех. Главное же — улыбаются, черти!
Скажешь что-нибудь эдак, ради озорства, а они — ничего, улыбаются! Прежде, бывало, не поощрялось это! А в
то же время будто злее все,
и не столько друг на друга, но больше в сторону куда-то…
— Так, —
сказал Кожемякин, довольный
тем, что дело оказалось простое
и парень этот сейчас уйдёт. Но из вежливости он спросил...
«
Тем жизнь хороша, что всегда около нас зреет-цветёт юное, доброе сердце,
и, ежели хоть немного откроется оно пред тобой, — увидишь ты в нём улыбку тебе.
И тем людям, что устали, осердились на всё, — не забывать бы им про это милое сердце, а — найти его около себя
и сказать ему честно всё, что потерпел человек от жизни, пусть знает юность, отчего человеку больно
и какие пути ложны.
И если знание старцев соединится дружественно с доверчивой, чистой силой юности — непрерывен будет тогда рост добра на земле».
— Вот, Матвей Савельич, я — кривой, а у него, у головы, на обоих глазах бельма!
И даже можно
сказать, что он дурак, не более
того, да!
— Теперь, — шептал юноша, — когда люди вынесли на площади, на улицы привычные муки свои
и всю тяжесть, — теперь, конечно, у всех другие глаза будут! Главное — узнать друг друга, сознаться в
том, что такая жизнь никому не сладка. Будет уж притворяться — «мне, слава богу, хорошо!» Стыдиться нечего, надо
сказать, что всем плохо, всё плохо…
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов //
Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, //
И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
Но
те, которым в дружной встрече // Я строфы первые читал… // Иных уж нет, а
те далече, // Как Сади некогда
сказал. // Без них Онегин дорисован. // А
та, с которой образован // Татьяны милый идеал… // О много, много рок отъял! // Блажен, кто праздник жизни рано // Оставил, не допив до дна // Бокала полного вина, // Кто не дочел ее романа //
И вдруг умел расстаться с ним, // Как я с Онегиным моим.
Когда бы жизнь домашним кругом // Я ограничить захотел; // Когда б мне быть отцом, супругом // Приятный жребий повелел; // Когда б семейственной картиной // Пленился я хоть миг единой, — //
То, верно б, кроме вас одной, // Невесты не искал иной. //
Скажу без блесток мадригальных: // Нашед мой прежний идеал, // Я, верно б, вас одну избрал // В подруги дней моих печальных, // Всего прекрасного в залог, //
И был бы счастлив… сколько мог!
Всё
тот же ль он иль усмирился? // Иль корчит так же чудака? //
Скажите, чем он возвратился? // Что нам представит он пока? // Чем ныне явится? Мельмотом, // Космополитом, патриотом, // Гарольдом, квакером, ханжой, // Иль маской щегольнет иной, // Иль просто будет добрый малой, // Как вы да я, как целый свет? // По крайней мере мой совет: // Отстать от моды обветшалой. // Довольно он морочил свет… // — Знаком он вам? —
И да
и нет.
«Ужели, — думает Евгений, — // Ужель она? Но точно… Нет… // Как! из глуши степных селений…» //
И неотвязчивый лорнет // Он обращает поминутно // На
ту, чей вид напомнил смутно // Ему забытые черты. // «
Скажи мне, князь, не знаешь ты, // Кто там в малиновом берете // С послом испанским говорит?» // Князь на Онегина глядит. // «Ага! давно ж ты не был в свете. // Постой, тебя представлю я». — // «Да кто ж она?» — «Жена моя».