Неточные совпадения
— Севачева с Ермилом
да Толоконниковым на левое бы крыло,
да ещё туда которых посильнее,
да тем крылом
и хлестнуть их, когда они разойдутся.
И надобно, чтобы хворый по каждому третьему разу спрашивал: «Чего секёшь?» А знахарь ему: «Утин секу!» Тогда хворый обязан сказать заговор: «Секи утин крепче,
да ещё гораздо, размети, голик, утин на двенадцать дорог, по двенадцатой ушёл бы он на весь мой век!
«Вот, отец у меня был хороший человек,
да — зверь, а уж я — не зверь, а от тебя дети были бы
ещё больше люди! Евгеньюшка! Ведь только так
и можно — любовью только новых-то, хороших-то людей родишь!»
—
Да. Конечно! Вы
ещё встретите женщину
и лучше меня, — сказала она, с досадой оправляя кофту на груди.
— Сгниёте вы в грязи, пока, в носах ковыряя, душу искать станете, не нажили
ещё вы её: непосеянного — не сожнёшь! Занимаетесь розысками души, а чуть что — друг друга за горло,
и жизнь с вами опасна, как среди зверей. Человек же в пренебрежении
и один на земле, как на болотной кочке, а вокруг трясина
да лесная тьма. Каждый один, все потеряны, всюду тревога
и безместное брожение по всей земле. Себя бы допрежде нашли, друг другу подали бы руки крепко
и неразрывно…
— Как же! — с достоинством подтвердил Дроздов. — Очень парадно, по всем законам! Тут, на суде, жид
и понял, что ошибся, даже заплакал
и стал просить, чтобы не судили меня, велели ему молчать, а он
ещё да ещё,
и — увели его, жалко даже стало мне его! Очень он сокрушался, дурачина, ему, видишь, показалось, что деньги-то жидовские, что я их на погроме слямзил…
— Тело у нас — битое, а душа — крепка
и не жила
ещё, а всё пряталась в лесах, монастырях, в потёмках, в пьянстве, разгуле, бродяжестве
да в самой себе. Духовно все мы
ещё подростки,
и жизни у нас впереди — непочат край. Не робь, ребята, выкарабкивайся! Встанет Русь, только верь в это, верою всё доброе создано, будем верить —
и всё сумеем сделать.
Притом Капитолина
ещё и невежливая девица: зовёт меня по имени редко, а всё больше купец
и хозяин. Назвал бы я её за это нехорошим словом, — дурой, примерно, —
да вижу, что
и всех она любит против шерсти гладить, дерзостями одаривать. Заметно, что она весьма любит котят дымчатых, — когда такого котёнка увидит, то сияет вся
и делается доброй, чего однако сама же как бы стыдится, что ли.
И захочется пошалить — перемогусь, а не сдамся,
да ещё похвастаюсь: вот, мол, муженёк дорогой, какой мужик приставал ко мне, куда он красивее тебя, а я тебе осталась чистой!
— Не знаю, — задумчиво ответила девушка. — Может быть,
и не со зла, а — так, просто. Ведь у них всегда одно — карты
да выпивка, а это, я думаю, надоедает же, ну
и надо
ещё что-нибудь говорить. Они удивительно скучные. Вот
и вы сегодня какой-то…
— Вот, говорит, копили вы, дедушка, деньги, копили, а — что купили?
И начнёт учить,
и начнёт, братец ты мой! А я — слушаю. Иной раз пошутишь, скажешь ему: дурачок недоделанный, ведь это я тебя ради жадовал, чтоб тебе не пачкаться, чистеньким вперёд к людям доползти, это я под твои детские ножки в грязь-жадность лёг! А он — вам бы, говорит, спросить меня сначала, хочу ли я этого.
Да ведь тебя, говорю,
и не было
ещё на земле-то, как уж я во всём грешен был, о тебе заботясь. Сердится он у меня, фыркает.
Днём ему не позволяли долго сидеть за столом,
да и много народу было в доме, много шума; он писал ночами, в строгой тишине, внимательно слушавшей его шёпот, когда он искал нужное слово. Скрип пера стал для него музыкой, она успокаивала изношенное, неверно работавшее сердце,
и порою ему было до слёз приятно видеть на бумаге только что написанные,
ещё влажные, круглые слова...
Неточные совпадения
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, //
И ум,
еще в сужденьях зыбкой, //
И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё было ново; // Он охладительное слово // В устах старался удержать //
И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; //
И без меня пора придет, // Пускай покамест он живет //
Да верит мира совершенству; // Простим горячке юных лет //
И юный жар
и юный бред.
Хотя мы знаем, что Евгений // Издавна чтенье разлюбил, // Однако ж несколько творений // Он из опалы исключил: // Певца Гяура
и Жуана //
Да с ним
еще два-три романа, // В которых отразился век //
И современный человек // Изображен довольно верно // С его безнравственной душой, // Себялюбивой
и сухой, // Мечтанью преданной безмерно, // С его озлобленным умом, // Кипящим в действии пустом.
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей
еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним
и носу не покажешь. //
Да вот… какой же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —
Сие глубокое творенье // Завез кочующий купец // Однажды к ним в уединенье //
И для Татьяны наконец // Его с разрозненной Мальвиной // Он уступил за три с полтиной, // В придачу взяв
еще за них // Собранье басен площадных, // Грамматику, две Петриады, //
Да Мармонтеля третий том. // Мартын Задека стал потом // Любимец Тани… Он отрады // Во всех печалях ей дарит //
И безотлучно с нею спит.
Когда б он знал, какая рана // Моей Татьяны сердце жгла! // Когда бы ведала Татьяна, // Когда бы знать она могла, // Что завтра Ленский
и Евгений // Заспорят о могильной сени; // Ах, может быть, ее любовь // Друзей соединила б вновь! // Но этой страсти
и случайно //
Еще никто не открывал. // Онегин обо всем молчал; // Татьяна изнывала тайно; // Одна бы няня знать могла, //
Да недогадлива была.