Неточные совпадения
— Вот уж почти два года ни о чем не могу думать, только о девицах. К проституткам идти не могу, до этой степени
еще не дошел. Тянет к онанизму, хоть руки отрубить. Есть, брат, в этом влечении что-то обидное до слез, до отвращения к себе. С девицами чувствую себя идиотом. Она мне о книжках, о разных поэзиях, а я думаю о том, какие у нее груди
и что вот поцеловать бы ее
да и умереть.
Клим шел во флигель тогда, когда он узнавал или видел, что туда пошла Лидия. Это значило, что там будет
и Макаров. Но, наблюдая за девушкой, он убеждался, что ее притягивает
еще что-то, кроме Макарова. Сидя где-нибудь в углу, она куталась, несмотря на дымную духоту, в оранжевый платок
и смотрела на людей, крепко сжав губы, строгим взглядом темных глаз. Климу казалось, что в этом взгляде
да и вообще во всем поведении Лидии явилось нечто новое, почти смешное, какая-то деланная вдовья серьезность
и печаль.
— Ты в бабью любовь — не верь. Ты помни, что баба не душой, а телом любит. Бабы — хитрые, ух! Злые. Они даже
и друг друга не любят, погляди-ко на улице, как они злобно
да завистно глядят одна на другую, это — от жадности все: каждая злится, что, кроме ее,
еще другие на земле живут.
— На все вопросы, Самгин, есть только два ответа:
да и нет. Вы, кажется, хотите придумать третий? Это — желание большинства людей, но до сего дня никому
еще не удавалось осуществить его.
Трехпалая кисть его руки, похожая на рачью клешню, болталась над столом, возбуждая чувство жуткое
и брезгливое. Неприятно было видеть плоское
да еще стертое сумраком лицо
и на нем трещинки, в которых неярко светились хмельные глаза. Возмущал самоуверенный тон, возмущало явное презрение к слушателям
и покорное молчание их.
— А вы все
еще изучаете длину путей к цели,
да? Так поверьте, путь, которым идет рабочий класс, — всего короче. Труднее, но — короче. Насколько я понимаю вас, вы — не идеалист
и ваш путь — этот, трудный, но прямой!
Идя домой, он думал, что Маракуева, наверное, скоро снова арестуют,
да, вероятно,
и Варваре не избежать этого, а это может толкнуть ее
еще ближе к революционерам.
— Так вот — провел недель пять на лоне природы. «Лес
да поляны, безлюдье кругом»
и так далее. Вышел на поляну, на пожог, а из ельника лезет Туробоев. Ружье под мышкой, как
и у меня. Спрашивает: «Кажется, знакомы?» — «Ух, говорю,
еще как знакомы!» Хотелось всадить в морду ему заряд дроби. Но — запнулся за какое-то но. Культурный человек все-таки,
и знаю, что существует «Уложение о наказаниях уголовных».
И знал, что с Алиной у него — не вышло. Ну, думаю, черт с тобой!
— Ах, оставьте! — воскликнула Сомова. — Прошли те времена, когда революции делались Христа ради.
Да и еще вопрос: были ли такие революции!
— Вообразить не могла, что среди вашего брата есть такие… милые уроды. Он перелистывает людей, точно книги. «Когда же мы венчаемся?» — спросила я. Он так удивился, что я почувствовала себя калуцкой дурой. «Помилуй, говорит, какой же я муж, семьянин?»
И я сразу поняла: верно, какой он муж? А он —
еще: «
Да и ты, говорит, разве ты для семейной жизни с твоими данными?»
И это верно, думаю. Ну, конечно, поплакала. Выпьем. Какая это прелесть, рябиновая!
— Улита едет,
да — когда-то будет? — ответила она
и еще более удивила Самгина, тотчас же заговорив ласково, дружески...
—
Да, — забыла сказать, — снова обратилась она к Самгину, — Маракуев получил год «Крестов». Ипатьевский признан душевнобольным
и выслан на родину, в Дмитров, рабочие — сидят, за исключением Сапожникова, о котором есть сведения, что он болтал. Впрочем,
еще один выслан на родину, — Одинцов.
«
Да, она умнеет», —
еще раз подумал Самгин
и приласкал ее. Сознание своего превосходства над людями иногда возвышалось у Клима до желания быть великодушным с ними. В такие минуты он стал говорить с Никоновой ласково, даже пытался вызвать ее на откровенность; хотя это желание разбудила в нем Варвара, она стала относиться к новой знакомой очень приветливо, но как бы испытующе. На вопрос Клима «почему?» — она ответила...
— Он
еще есть, — поправил доктор, размешивая сахар в стакане. — Он — есть,
да! Нас, докторов, не удивишь, но этот умирает… корректно, так сказать. Как будто собирается переехать на другую квартиру
и — только. У него — должны бы мозговые явления начаться, а он — ничего, рассуждает, как… как не надо.
— Да-с, — говорил он, — пошли в дело пистолеты. Слышали вы о тройном самоубийстве в Ямбурге? Студент, курсистка
и офицер. Офицер, — повторил он, подчеркнув. — Понимаю это не как роман, а как романтизм.
И — за ними —
еще студент в Симферополе тоже пулю в голову себе. На двух концах России…
— В кусочки,
да! Хлебушка у них — ни поесть, ни посеять. А в магазее хлеб есть, лежит. Просили они на посев — не вышло, отказали им. Вот они
и решили самосильно взять хлеб силою бунта, значит. Они
еще в среду хотели дело это сделать,
да приехал земской, напугал. К тому же
и день будний, не соберешь весь-то народ, а сегодня — воскресенье.
— Правильно, правильно, — торопливо сказал человек в каракулевой фуражке. — А то — вывалились на улицу
да еще в Кремль прут, а там — царские короны, регалии
и вообще сокровища…
—
Да, — невольно сказал Самгин, видя, что темные глуповатые глаза взмокли
и как будто тают. К его обиде на этого человека присоединилось удивление пред исповедью Митрофанова. Но все-таки эта исповедь немножко трогала своей несомненной искренностью,
и все-таки было лестно слышать сердечные изъявления Митрофанова; он стал менее симпатичен, но
еще более интересен.
Самгин шумно захлопнул форточку, раздраженный воспоминанием о Властове
еще более, чем беседой с Лютовым.
Да, эти Властовы плодятся, множатся
и смотрят на него как на лишнего в мире. Он чувствовал, как быстро они сдвигают его куда-то в сторону, с позиции человека солидного, широко осведомленного, с позиции, которая все-таки несколько тешила его самолюбие. Дерзость Властова особенно возмутительна. На любимую Варварой фразу: «декаденты — тоже революционеры» он ответил...
—
Да. Это все, конечно, между нами. До времени. Может быть,
еще объяснится в ее пользу, — пробормотал Гогин
и, слабо пожав руку Самгина, ушел.
Поцеловав руку женщины, Самгин взглянул на Лютова, — никогда
еще не слыхал он
да и представить себе не мог, что Лютов способен говорить так ласково
и серьезно.
«…Рабочие опустили руки,
и — жизнь остановилась.
Да, силой, двигающей жизнью, является сила рабочих… В Петербурге часть студентов
и еще какие-то люди работают на почте, заменяя бастующих…»
Он ушел,
и комната налилась тишиной. У стены, на курительном столике горела свеча, освещая портрет Щедрина в пледе; суровое бородатое лицо сердито морщилось, двигались брови,
да и все, все вещи в комнате бесшумно двигались, качались. Самгин чувствовал себя так, как будто он быстро бежит, а в нем все плещется, как вода в сосуде, — плещется
и, толкая изнутри,
еще больше раскачивает его.
«Почему у нее нет детей? Она вовсе не похожа на женщину, чувство которой подавлено разумом,
да и — существуют ли такие? Не желает портить фигуру, пасует перед страхом боли? Говорит она своеобразно, но это
еще не значит, что она так же
и думает. Можно сказать, что она не похожа ни на одну из женщин, знакомых мне».
— Ну? Что? — спросила она
и, махнув на него салфеткой, почти закричала: —
Да сними ты очки! Они у тебя как на душу надеты — право! Разглядываешь, усмехаешься… Смотри, как бы над тобой не усмехнулись! Ты — хоть на сегодня спусти себя с цепочки. Завтра я уеду, когда
еще встретимся,
да и — встретимся ли? В Москве у тебя жена, там я тебе лишняя.
—
Еще лучше! — вскричала Марина, разведя руками,
и, захохотав, раскачиваясь, спросила сквозь смех: —
Да — что ты говоришь, подумай! Я буду говорить с ним — таким — о тебе! Как же ты сам себя ставишь? Это все мизантропия твоя. Ну — удивил! А знаешь, это — плохо!
—
Да, — говорил Самгин каким-то своим
еще не оформленным мыслям. —
Да,
да. —
И вспоминал Алину около трупа Лютова.
Он, Клим Самгин,
еще в детстве был признан обладателем исключительных способностей, об этом он не забывал
да и не мог забыть, ибо людей крупнее его — не видел.
— Наверно — хвастает, — заметил тощенький, остроносый студент Говорков, но вдруг вскочил
и радостно закричал: — Подождите-ка!
Да я же это письмо знаю. Оно к 907 году относится. Ну, конечно же. Оно
еще в прошлом году ходило, читалось…
— Ага!
Да,
да, я вспоминаю. Был репетитором вашим,
и еще там были мальчики. Один из них, кажется, потонул или что-то такое…
— XIX век — век пессимизма, никогда
еще в литературе
и философии не было столько пессимистов, как в этом веке. Никто не пробовал поставить вопрос: в чем коренится причина этого явления? А она — совершенно очевидна: материализм!
Да, именно — он! Материальная культура не создает счастья, не создает. Дух не удовлетворяется количеством вещей, хотя бы они были прекрасные.
И вот здесь — пред учением Маркса встает неодолимая преграда.
— Это я знаю, — согласился Дронов, потирая лоб. — Она, брат…
Да. Она вместо матери была для меня. Смешно? Нет, не смешно. Была, — пробормотал он
и заговорил
еще трезвей: — Очень уважала тебя
и ждала, что ты… что-то скажешь, объяснишь. Потом узнала, что ты, под Новый год, сказал какую-то речь…
—
Да поди ты к чертям! — крикнул Дронов, вскочив на ноги. — Надоел… как гусь! Го-го-го… Воевать хотим — вот это преступление, да-а!
Еще Извольский говорил Суворину в восьмом году, что нам необходима удачная война все равно с кем, а теперь это убеждение большинства министров, монархистов
и прочих… нигилистов.
— Признаю, дорогой мой, — поступил я сгоряча. Человек я не деловой
да и ‹с› тонкост‹ями› законов не знаком. Неожиданное наследство, знаете, а я человек небогатый
и — семейство! Семейство — обязывает… План меня смутил. Теперь я понимаю, что план — это
еще… так сказать — гипотеза.
— Несколько непонятна политика нам, простецам. Как это: война расходы усиливает, а — доход сократили?
И вообще, знаете, без вина — не та работа! Бывало, чуть люди устанут, посулишь им ведерко, они снова оживут. Ведь — победим, все убытки взыщем. Только бы скорее! Ударить разок, другой,
да и потребовать: возместите протори-убытки, а то —
еще раз стукнем.
— Я — близорук,
да еще со сна, — миролюбиво объяснил Самгин, видя пред собой бритое, толстогубое лицо с монгольскими глазками
и широким носом.
—
Да, так. Вы — патриот, вы резко осуждаете пораженцев. Я вас очень понимаю: вы работаете в банке, вы — будущий директор
и даже возможный министр финансов будущей российской республики. У вас — имеется что защищать. Я, как вам известно, сын трактирщика. Разумеется, так же как вы
и всякий другой гражданин славного отечества нашего, я не лишен права открыть
еще один трактир или дом терпимости. Но — я ничего не хочу открывать. Я — человек, который выпал из общества, — понимаете? Выпал из общества.
—
Да, бывает
и это, — подтвердил Пыльников
и,
еще более понизив голос, продолжал...
—
Да, знал, — сказал Самгин
и, шагнув
еще ближе к нему, проговорил полушепотом...
«
Да, найти в жизни смысл не легко… Пути к смыслу страшно засорены словами, сугробами слов. Искусство, наука, политика — Тримутри, Санкта Тринита — Святая Троица. Человек живет всегда для чего-то
и не умеет жить для себя, никто не учил его этой мудрости». Он вспомнил, что на тему о человеке для себя интересно говорил Кумов: «Его я
еще не встретил».