Неточные совпадения
И быстреньким шепотом он поведал, что тетка его, ведьма, околдовала его, вогнав в живот ему червя чревака, для того чтобы он, Дронов, всю жизнь мучился неутолимым голодом. Он рассказал также, что родился в год, когда отец его воевал с турками, попал в плен, принял турецкую веру и теперь
живет богато; что ведьма тетка, узнав об этом, выгнала из дома
мать и бабушку и что
мать очень хотела уйти в Турцию, но бабушка не пустила ее.
Он чувствовал себя как бы приклеенным, привязанным к мыслям о Лидии и Макарове, о Варавке и
матери, о Дронове и швейке, но ему казалось, что эти назойливые мысли
живут не в нем, а вне его, что они возбуждаются только любопытством, а не чем-нибудь иным.
Клим искоса взглянул на
мать, сидевшую у окна; хотелось спросить: почему не подают завтрак? Но
мать смотрела в окно. Тогда, опасаясь сконфузиться, он сообщил дяде, что во флигеле
живет писатель, который может рассказать о толстовцах и обо всем лучше, чем он, он же так занят науками, что…
— Мне вредно лазить по лестницам, у меня ноги болят, — сказал он и поселился у писателя в маленькой комнатке, где
жила сестра жены его. Сестру устроили в чулане.
Мать нашла, что со стороны дяди Якова бестактно
жить не у нее, Варавка согласился...
Оно усилилось после слов
матери, подсказавших ему, что красоту Алины можно понимать как наказание, которое мешает ей
жить, гонит почти каждые пять минут к зеркалу и заставляет девушку смотреть на всех людей как на зеркала.
Мать и Варавка уехали на дачу под городом, Алина тоже
жила на даче, Лидия и Люба Сомова — в Крыму.
«Напрасно я уступил настояниям
матери и Варавки, напрасно поехал в этот задыхающийся город, — подумал Клим с раздражением на себя. — Может быть, в советах
матери скрыто желание не допускать меня
жить в одном городе с Лидией? Если так — это глупо; они отдали Лидию в руки Макарова».
— Да, — угрюмо ответил Клим, соображая: почему же
мать не сказала, что он будет
жить в одной квартире с братом?
Внезапно, но твердо он решил перевестись в один из провинциальных университетов, где
живут, наверное, тише и проще. Нужно было развязаться с Нехаевой. С нею он чувствовал себя богачом, который, давая щедрую милостыню нищей, презирает нищую. Предлогом для внезапного отъезда было письмо
матери, извещавшей его, что она нездорова.
Осторожно разжав его руки, она пошла прочь. Самгин пьяными глазами проводил ее сквозь туман. В комнате, где
жила ее
мать, она остановилась, опустив руки вдоль тела, наклонив голову, точно молясь. Дождь хлестал в окна все яростнее, были слышны захлебывающиеся звуки воды, стекавшей по водосточной трубе.
Под тяжестью этой скуки он
прожил несколько душных дней и ночей, негодуя на Варавку и
мать: они, с выставки, уехали в Крым, это на месяц прикрепило его к дому и городу.
Клим солидно объяснил ей, что,
живя под надзором полиции, брат не может приехать и переслал телеграмму
матери.
Четырех дней было достаточно для того, чтоб Самгин почувствовал себя между
матерью и Варавкой в невыносимом положении человека, которому двое людей навязчиво показывают, как им тяжело
жить. Варавка, озлобленно ругая купцов, чиновников, рабочих, со вкусом выговаривал неприличные слова, как будто забывая о присутствии Веры Петровны, она всячески показывала, что Варавка «ужасно» удивляет ее, совершенно непонятен ей, она относилась к нему, как бабушка к Настоящему Старику — деду Акиму.
В наблюдениях за жизнью дома, в ожидании обыска, арестов, в скучнейших деловых беседах с
матерью Самгин
прожил всю осень, и только в декабре
мать, наконец, собралась за границу.
Вечером он выехал в Дрезден и там долго сидел против Мадонны, соображая: что мог бы сказать о ней Клим Иванович Самгин? Ничего оригинального не нашлось, а все пошлое уже было сказано. В Мюнхене он отметил, что баварцы толще пруссаков. Картин в этом городе, кажется, не меньше, чем в Берлине, а погода — еще хуже. От картин, от музеев он устал, от солидной немецкой скуки решил перебраться в Швейцарию, — там
жила мать. Слово «
мать» потребовало наполнения.
Поутру Самгин был в Женеве, а около полудня отправился на свидание с
матерью. Она
жила на берегу озера, в маленьком домике, слишком щедро украшенном лепкой, похожем на кондитерский торт. Домик уютно прятался в полукруге плодовых деревьев, солнце благосклонно освещало румяные плоды яблонь, под одной из них, на мраморной скамье, сидела с книгой в руке Вера Петровна в платье небесного цвета, поза ее напомнила сыну снимок с памятника Мопассану в парке Монсо.
«
Проживет она с этим гигиенистом все свои деньги», — грубо подумал Самгин, и чувство жалости к
матери вдруг окрасилось неприязнью к ней. Доктор угощал...
— Петровна у меня вместо
матери, любит меня, точно кошку. Очень умная и революционерка, — вам смешно? Однако это верно: терпеть не может богатых, царя, князей, попов. Она тоже монастырская, была послушницей, но накануне пострига у нее случился роман и выгнали ее из монастыря. Работала сиделкой в больнице, была санитаркой на японской войне, там получила медаль за спасение офицеров из горящего барака. Вы думаете, сколько ей лет — шестьдесят? А ей только сорок три года. Вот как
живут!
Но Елена знала, что Харламов — двоюродный племянник Прозорова, что его отец — ветеринар,
живет в Курске, а
мать, арестованная в седьмом году, умерла в тюрьме.
— Титул не гарантирует от заразы.
Мать великого князя Александра Михайловича
жила с евреем…
Неточные совпадения
— А жить-то, жить-то как будешь? Жить-то с чем будешь? — восклицала Соня. — Разве это теперь возможно? Ну как ты с
матерью будешь говорить? (О, с ними-то, с ними-то что теперь будет!) Да что я! Ведь ты уж бросил
мать и сестру. Вот ведь уж бросил же, бросил. О господи! — вскрикнула она, — ведь он уже это все знает сам! Ну как же, как же без человека-то
прожить! Что с тобой теперь будет!
Он вышел. Соня смотрела на него как на помешанного; но она и сама была как безумная и чувствовала это. Голова у ней кружилась. «Господи! как он знает, кто убил Лизавету? Что значили эти слова? Страшно это!» Но в то же время мысль не приходила ей в голову. Никак! Никак!.. «О, он должен быть ужасно несчастен!.. Он бросил
мать и сестру. Зачем? Что было? И что у него в намерениях? Что это он ей говорил? Он ей поцеловал ногу и говорил… говорил (да, он ясно это сказал), что без нее уже
жить не может… О господи!»
Рассчитывая, что Авдотья Романовна, в сущности, ведь нищая (ах, извините, я не то хотел… но ведь не все ли равно, если выражается то же понятие?), одним словом,
живет трудами рук своих, что у ней на содержании и
мать и вы (ах, черт, опять морщитесь…), я и решился предложить ей все мои деньги (тысяч до тридцати я мог и тогда осуществить) с тем, чтоб она бежала со мной хоть сюда, в Петербург.
Я узнавал, где
живут эти
матери и в какой обстановке.
Письмо
матери его измучило. Но относительно главнейшего, капитального пункта сомнений в нем не было ни на минуту, даже в то еще время, как он читал письмо. Главнейшая суть дела была решена в его голове, и решена окончательно: «Не бывать этому браку, пока я
жив, и к черту господина Лужина!»