Неточные совпадения
—
Не надо лгать друг другу, —
слышал Самгин. — Лгут для того, чтоб удобнее жить, а я
не ищу удобств, пойми это! Я
не знаю, чего
хочу. Может быть — ты прав: во мне есть что-то старое, от этого я
и не люблю ничего
и все кажется мне неверным,
не таким, как надо.
Мысли Самгина принимали все более воинственный характер. Он усиленно заботился обострять их, потому что за мыслями у него возникало смутное сознание серьезнейшего проигрыша.
И не только Лидия проиграна, потеряна, а еще что-то, более важное для него. Но об этом он
не хотел думать
и, как только
услышал, что Лидия возвратилась, решительно пошел объясняться с нею. Уж если она
хочет разойтись, так пусть признает себя виновной в разрыве
и попросит прощения…
— Приятно
слышать, что
хотя и не вполне, а согласны, — сказал историк с улыбочкой
и снова вздохнул. — Да, разум у нас, на Руси, многое двинул с природного места на ложный путь под гору.
—
Не ново, что Рембо окрасил гласные, еще Тик пытался вызвать словами впечатления цветовые, —
слышал Клим
и думал: «Очень двуличная женщина. Чего она
хочет?»
Клим
хотел бы отвечать на вопросы так же громко
и независимо,
хотя не так грубо, как отвечает Иноков, но
слышал, что говорит он, как человек, склонный признать себя виноватым в чем-то.
— А, конечно, от неволи, — сказала молодая, видимо,
не потому, что
хотела пошутить, а потому, что плохо
слышала. — Вот она, детей ради,
и стала ездить в Нижний, на ярмарку, прирабатывать, женщина она видная, телесная, характера веселого…
Слезы текли скупо из его глаз, но все-таки он ослеп от них, снял очки
и спрятал лицо в одеяло у ног Варвары. Он впервые плакал после дней детства,
и хотя это было постыдно, а — хорошо: под слезами обнажался человек, каким Самгин
не знал себя,
и росло новое чувство близости к этой знакомой
и незнакомой женщине. Ее горячая рука гладила затылок, шею ему, он
слышал прерывистый шепот...
Жалко было себя, — человека, который
не хотел бы, но принужден видеть
и слышать неприятное
и непонятное.
Варвара возвратилась около полуночи.
Услышав ее звонок, Самгин поспешно зажег лампу, сел к столу
и разбросал бумаги так, чтоб видно было: он давно работает. Он сделал это потому, что
не хотел говорить с женою о пустяках. Но через десяток минут она пришла в ночных туфлях, в рубашке до пят, погладила влажной
и холодной ладонью его щеку, шею.
Самгин утвердительно кивнул головою,
хотя и не слышал, что именно предложил или о чем просил Гогин.
Самгин пошел одеваться,
не потому, что считал нужными санитарные пункты, но для того, чтоб уйти из дома, собраться с мыслями. Он чувствовал себя ошеломленным, обманутым
и не хотел верить в то, что
слышал. Но, видимо, все-таки случилось что-то безобразное
и как бы направленное лично против него.
«Он
не сомневается в своем праве учить, а я
не хочу слышать поучений». Самгиным овладевала все более неприятная тревога: он понимал, что, если разгорится спор, Кутузов легко разоблачит, обнажит его равнодушие к социально-политическим вопросам. Он впервые назвал свое отношение к вопросам этого порядка — равнодушным
и даже сам
не поверил себе: так ли это?
Вот я думал бежать от русской зимы и прожить два лета, а приходится, кажется, испытать четыре осени: русскую, которую уже пережил, английскую переживаю, в тропики придем в тамошнюю осень. А бестолочь какая: празднуешь два Рождества, русское и английское, два Новые года, два Крещенья. В английское Рождество была крайняя нужда в работе — своих рук недоставало: англичане
и слышать не хотят о работе в праздник. В наше Рождество англичане пришли, да совестно было заставлять работать своих.
Неточные совпадения
Сажают прямо против Тани, //
И, утренней луны бледней //
И трепетней гонимой лани, // Она темнеющих очей //
Не подымает: пышет бурно // В ней страстный жар; ей душно, дурно; // Она приветствий двух друзей //
Не слышит, слезы из очей //
Хотят уж капать; уж готова // Бедняжка в обморок упасть; // Но воля
и рассудка власть // Превозмогли. Она два слова // Сквозь зубы молвила тишком //
И усидела за столом.
Впрочем, если слово из улицы попало в книгу,
не писатель виноват, виноваты читатели,
и прежде всего читатели высшего общества: от них первых
не услышишь ни одного порядочного русского слова, а французскими, немецкими
и английскими они, пожалуй, наделят в таком количестве, что
и не захочешь,
и наделят даже с сохранением всех возможных произношений: по-французски в нос
и картавя, по-английски произнесут, как следует птице,
и даже физиономию сделают птичью,
и даже посмеются над тем, кто
не сумеет сделать птичьей физиономии; а вот только русским ничем
не наделят, разве из патриотизма выстроят для себя на даче избу в русском вкусе.
Что Ноздрев лгун отъявленный, это было известно всем,
и вовсе
не было в диковинку
слышать от него решительную бессмыслицу; но смертный, право, трудно даже понять, как устроен этот смертный: как бы ни была пошла новость, но лишь бы она была новость, он непременно сообщит ее другому смертному,
хотя бы именно для того только, чтобы сказать: «Посмотрите, какую ложь распустили!» — а другой смертный с удовольствием преклонит ухо,
хотя после скажет сам: «Да это совершенно пошлая ложь,
не стоящая никакого внимания!» —
и вслед за тем сей же час отправится искать третьего смертного, чтобы, рассказавши ему, после вместе с ним воскликнуть с благородным негодованием: «Какая пошлая ложь!»
И это непременно обойдет весь город,
и все смертные, сколько их ни есть, наговорятся непременно досыта
и потом признают, что это
не стоит внимания
и не достойно, чтобы о нем говорить.
Ведь они вас поносят, как человека честолюбивого, гордого, который
и слышать ничего
не хочет, уверен в себе, — так пусть же увидят всё, как оно есть.
Признаюсь, я испугался,
хотя мой собеседник очень был занят своим завтраком: он мог
услышать вещи для себя довольно неприятные, если б неравно Грушницкий отгадал истину; но, ослепленный ревностью, он
и не подозревал ее.