Слова были знакомы, но славянские знаки
не отвечали им: «земля» походила на червяка, «глаголь» — на сутулого Григория, «я» — на бабушку со мною, а в дедушке было что-то общее со всеми буквами азбуки. Он долго гонял меня по алфавиту, спрашивая и в ряд и вразбивку; он заразил меня своей горячей яростью, я тоже вспотел и кричал во всё горло. Это смешило его; хватаясь за грудь, кашляя, он мял книгу и хрипел...
Не ответив, она смотрела в лицо мне так, что я окончательно растерялся, не понимая — чего ей надо? В углу под образами торчал круглый столик, на нем ваза с пахучими сухими травами и цветами, в другом переднем углу стоял сундук, накрытый ковром, задний угол был занят кроватью, а четвертого — не было, косяк двери стоял вплоть к стене.
Неточные совпадения
— Нет, уж
не вылезут, —
ответила она. — Бог с ними!
— Здравствуй, сударь… Да ты
ответь,
не сердись!.. Ну, что ли?..
Это еще более возбудило мое любопытство. Я пошел в мастерскую и привязался к Ивану, но и он
не хотел
ответить мне, смеялся тихонько, искоса поглядывая на мастера, и, выталкивая меня из мастерской, кричал...
—
Не видала, а знаю! —
отвечает она задумчиво.
— Пошла, пошла! —
ответил дедушка, махая рукой, а я спрятался под ступени крыльца, чтобы нянька
не увела и меня.
— Вы, матушка, в Печёры, к Асафу-схимнику сходите, —
не умею я
ответить вам.
— Что мне сахару
не даешь? — капризным тоном балованного ребенка спрашивал он бабушку. Она
отвечала ласково, но твердо...
— Разве бог
не всё знает? — спросил я, удивленный, а она тихонько и печально
ответила...
— Ты ей, старой дуре,
не верь! — строго учил он. — Она смолоду глупа, она безграмотна и безумна. Я вот прикажу ей, чтобы
не смела она говорить с тобой про эти великие дела!
Отвечай мне: сколько есть чинов ангельских?
— Нельзя тебе знать! —
ответила она угрюмо, но все-таки рассказала кратко: был у этой женщины муж, чиновник Воронов, захотелось ему получить другой, высокий чин, он и продал жену начальнику своему, а тот ее увез куда-то, и два года она дома
не жила. А когда воротилась — дети ее, мальчик и девочка, померли уже, муж — проиграл казенные деньги и сидел в тюрьме. И вот с горя женщина начала пить, гулять, буянить. Каждый праздник к вечеру ее забирает полиция…
—
Не, —
ответил дядя Петр. — Это он так себе…
Перед вечером пришел полицейский, уже другой, рыжий и толстый, он сидел в кухне на лавке, дремал, посапывая и кланяясь, а когда бабушка спрашивала его: «Как же это дознались?» — он
отвечал не сразу и густо...
Я
ответил — нет, но тотчас подумал: «А может быть, притворяюсь?» И вдруг,
не спеша, прочитал стихи совершенно правильно; это меня удивило и уничтожило.
Я
не раз спрашивал его — что это за книга? — он внушительно
отвечал...
После святок мать отвела меня и Сашу, сына дяди Михаила, в школу. Отец Саши женился, мачеха с первых же дней невзлюбила пасынка, стала бить его, и, по настоянию бабушки, дед взял Сашу к себе. В школу мы ходили с месяц времени, из всего, что мне было преподано в ней, я помню только, что на вопрос: «Как твоя фамилия?» — нельзя
ответить просто: «Пешков», — а надобно сказать: «Моя фамилия — Пешков». А также нельзя сказать учителю: «Ты, брат,
не кричи, я тебя
не боюсь…»
Саша, глядя прямо в лицо деда кроткими глазами,
отвечал не спеша...
Вспоминая эти свинцовые мерзости дикой русской жизни, я минутами спрашиваю себя: да стоит ли говорить об этом? И, с обновленной уверенностью,
отвечаю себе — стоит; ибо это — живучая, подлая правда, она
не издохла и по сей день. Это та правда, которую необходимо знать до корня, чтобы с корнем же и выдрать ее из памяти, из души человека, из всей жизни нашей, тяжкой и позорной.
Я
не успел
ответить, как она, схватив меня за волосы, взяла в другую руку длинный гибкий нож, сделанный из пилы, и с размаха несколько раз ударила меня плашмя, — нож вырвался из руки у нее.
Неточные совпадения
Анна Андреевна, жена его, провинциальная кокетка, еще
не совсем пожилых лет, воспитанная вполовину на романах и альбомах, вполовину на хлопотах в своей кладовой и девичьей. Очень любопытна и при случае выказывает тщеславие. Берет иногда власть над мужем потому только, что тот
не находится, что
отвечать ей; но власть эта распространяется только на мелочи и состоит в выговорах и насмешках. Она четыре раза переодевается в разные платья в продолжение пьесы.
Не так ли, благодетели?» // — Так! —
отвечали странники, // А про себя подумали: // «Колом сбивал их, что ли, ты // Молиться в барский дом?..» // «Зато, скажу
не хвастая, // Любил меня мужик!
Впопад ли я
ответила — //
Не знаю… Мука смертная // Под сердце подошла… // Очнулась я, молодчики, // В богатой, светлой горнице. // Под пологом лежу; // Против меня — кормилица, // Нарядная, в кокошнике, // С ребеночком сидит: // «Чье дитятко, красавица?» // — Твое! — Поцаловала я // Рожоное дитя…
Влас
отвечал задумчиво: // — Бахвалься! А давно ли мы, //
Не мы одни — вся вотчина… // (Да… все крестьянство русское!) //
Не в шутку,
не за денежки, //
Не три-четыре месяца, // А целый век… да что уж тут! // Куда уж нам бахвалиться, // Недаром Вахлаки!
Ты дай нам слово верное // На нашу речь мужицкую // Без смеху и без хитрости, // По совести, по разуму, // По правде
отвечать, //
Не то с своей заботушкой // К другому мы пойдем…»