Неточные совпадения
— Отойди, Леня, — сказала бабушка, взяв
меня за плечо;
я выскользнул из-под ее руки, не
хотелось уходить.
— Не
хочется, — сказал
я.
И
мне тоже
захотелось убежать.
Я вышел за дверь. В полутемной узкой щели было пусто. Недалеко от двери блестела медь на ступенях лестницы. Взглянув наверх,
я увидал людей с котомками и узлами в руках. Было ясно, что все уходят с парохода, — значит, и
мне нужно уходить.
Началась и потекла со страшной быстротой густая, пестрая, невыразимо странная жизнь. Она вспоминается
мне, как суровая сказка, хорошо рассказанная добрым, но мучительно правдивым гением. Теперь, оживляя прошлое,
я сам порою с трудом верю, что всё было именно так, как было, и многое
хочется оспорить, отвергнуть, — слишком обильна жестокостью темная жизнь «неумного племени».
Я хорошо видел, что дед следит за
мною умными и зоркими зелеными глазами, и боялся его. Помню,
мне всегда
хотелось спрятаться от этих обжигающих глаз.
Мне казалось, что дед злой; он со всеми говорит насмешливо, обидно, подзадоривая и стараясь рассердить всякого.
— Хитрят всё, богу на смех! Ну, а дедушка хитрости эти видит да нарочно дразнит Яшу с Мишей: «Куплю, говорит, Ивану рекрутскую квитанцию, чтобы его в солдаты не забрали:
мне он самому нужен!» А они сердятся, им этого не
хочется, и денег жаль, — квитанция-то дорогая!
—
Мне голос иметь
хочется! — жаловался Цыганок. — Ежели бы голос бог дал, десять лет
я бы попел, а после — хоть в монахи!
Всё болело; голова у
меня была мокрая, тело тяжелое, но не
хотелось говорить об этом, — всё кругом было так странно: почти на всех стульях комнаты сидели чужие люди: священник в лиловом, седой старичок в очках и военном платье и еще много; все они сидели неподвижно, как деревянные, застыв в ожидании, и слушали плеск воды где-то близко. У косяка двери стоял дядя Яков, вытянувшись, спрятав руки за спину. Дед сказал ему...
Спрятав голову под подушку,
я смотрел одним глазом на дверь;
хотелось выскочить из перины и бежать.
А
я дома сижу, учусь кружева плести, тороплюсь-учусь,
хочется скорее помочь матушке-то; бывало, не удается чего, — слезы лью.
Многое из того, что он рассказывал, не
хотелось помнить, но оно и без приказаний деда насильно вторгалось в память болезненной занозой. Он никогда не рассказывал сказок, а всё только бывалое, и
я заметил, что он не любит вопросов; поэтому
я настойчиво расспрашивал его...
Такие и подобные рассказы были уже хорошо знакомы
мне,
я много слышал их из уст бабушки и деда. Разнообразные, они все странно схожи один с другим: в каждом мучили человека, издевались над ним, гнали его.
Мне надоели эти рассказы, слушать их не
хотелось, и
я просил извозчика...
Однажды
я влез на дерево и свистнул им, — они остановились там, где застал их свист, потом сошлись не торопясь и, поглядывая на
меня, стали о чем-то тихонько совещаться.
Я подумал, что они станут швырять в
меня камнями, спустился на землю, набрал камней в карманы, за пазуху и снова влез на дерево, но они уже играли далеко от
меня в углу двора и, видимо, забыли обо
мне. Это было грустно, однако
мне не
захотелось начать войну первому, а вскоре кто-то крикнул им в форточку окна...
Он так часто и грустно говорил: было, была, бывало, точно прожил на земле сто лет, а не одиннадцать. У него были, помню, узкие ладони, тонкие пальцы, и весь он — тонкий, хрупкий, а глаза — очень ясные, но кроткие, как огоньки лампадок церковных. И братья его были тоже милые, тоже вызывали широкое доверчивое чувство к ним, — всегда
хотелось сделать для них приятное, но старший больше нравился
мне.
Рассказывать о дедушке не
хотелось,
я начал говорить о том, что вот в этой комнате жил очень милый человек, но никто не любил его, и дед отказал ему от квартиры. Видно было, что эта история не понравилась матери, она сказала...
Присел на корточки, заботливо зарыл узел с книгами в снег и ушел. Был ясный январский день, всюду сверкало серебряное солнце,
я очень позавидовал брату, но, скрепя сердце, пошел учиться, — не
хотелось огорчить мать. Книги, зарытые Сашей, конечно, пропали, и на другой день у него была уже законная причина не пойти в школу, а на третий его поведение стало известно деду.
Мне не
хочется спросить бабушку, кто из них говорит вернее, потому что бабушкина история красивее и больше нравится
мне.
Иногда
меня трогает за сердце эта слепая, всё примиряющая доброта, а иногда очень
хочется, чтобы бабушка сказала какое-то сильное слово, что-то крикнула.
Мне плакать не
хотелось. На чердаке было сумрачно и холодно,
я дрожал, кровать качалась и скрипела, зеленая старуха стояла пред глазами у
меня,
я притворился, что уснул, и бабушка ушла.
Мне сердито
захотелось вырвать, выломать бурьян, вытаскать обломки кирпичей, головни, убрать всё грязное, ненужное и, устроив в яме чистое жилище себе, жить в ней летом одному, без больших.
Мне не нравилось, что она зажимает рот,
я убежал от нее, залез на крышу дома и долго сидел там за трубой. Да,
мне очень
хотелось озорничать, говорить всем злые слова, и было трудно побороть это желание, а пришлось побороть: однажды
я намазал стулья будущего вотчима и новой бабушки вишневым клеем, оба они прилипли; это было очень смешно, но когда дед отколотил
меня, на чердак ко
мне пришла мать, привлекла
меня к себе, крепко сжала коленями и сказала...
Эти «потом», положенные ею одно за другим, казались
мне лестницею куда-то глубоко вниз и прочь от нее, в темноту, в одиночество, — не обрадовала
меня такая лестница. Очень
хотелось сказать матери...
Мне было лень спросить — что это за дело? Дом наполняла скучная тишина, какой-то шерстяной шорох,
хотелось, чтобы скорее пришла ночь. Дед стоял, прижавшись спиной к печи, и смотрел в окно прищурясь; зеленая старуха помогала матери укладываться, ворчала, охала, а бабушку, с полудня пьяную, стыда за нее ради, спровадили на чердак и заперли там.
И на мой взгляд, нам жилось не плохо, —
мне эта уличная, независимая жизнь очень нравилась, и нравились товарищи, они возбуждали у
меня какое-то большое чувство, всегда беспокойно
хотелось сделать что-нибудь хорошее для них.
Если близко к нам подходит курица, кошка — Коля долго присматривается к ним, потом смотрит на
меня и чуть заметно улыбается, —
меня смущает эта улыбка — не чувствует ли брат, что
мне скучно с ним и
хочется убежать на улицу, оставив его?