Неточные совпадения
— Зовут — Илья, прозвище — Артамонов, сказал, что хочет жить у
нас для своего дела, а какое дело —
не допыталась я. Приехал по дороге из Воргорода, тою же дорогой и отбыл в три часа — в четвёртом.
—
Не любят
нас, — заметил Пётр; отец, на ходу, взглянул в лицо ему...
— Ты, чучело! Гляди под ноги,
не смеши народ.
Нам не на смех жить, барабан!
С хором бы тя о́ борону,
Да с горы бы тя о́ каменье,
Чтобы ты
нас не обманывал,
Не хвалил бы,
не нахваливал
Чужедальние стороны,
Нелюдимые слободы, —
Они горем насеяны,
Да слезами поливаны…
— Вот оно к чему! — обиженно вскричал Артамонов. — Ну, я, девицы,
не во гнев вам, свою-то сторону всё-таки похвалю: у
нас обычаи помягче, народ поприветливее. У
нас даже поговорка сложена: «Свапа да Усожа — в Сейм текут; слава тебе, боже, —
не в Оку!»
— Ты — погоди, ты ещё
не знаешь
нас, —
не то хвастаясь,
не то угрожая, сказал Барский. — Ну, одари девиц!
—
Мы тебе
не курята, а — куряне! И — ещё кто кого перепляшет! Олёша!
— Дети у тебя — хорошие, они и узнают про
нас, —
не беда, а вот если город узнает…
—
Не наше бы это дело, фабрика.
Нам бы лучше податься в степи, купить там землю, крестьянствовать. Шума-то было бы меньше, а толку — больше…
— Тебя
не любят за то, что ты удачлив, за удачу
мы, бабы, любим, а вашему брату чужая удача — бельмо на глаз.
— Батюшка —
не оставляй
нас, — просит Пётр, опускаясь на колени, но Алексей толкает его в спину, шепчет...
— Слышно, будто хотите вы схоронить родителя на своём кладбище, так ли, нет ли? Это, Пётр Ильич,
нам, городу, обида будет, как будто вы
не желаете знаться с
нами и в дружбе жить
не согласны, так ли, нет ли?
— Но всё-таки и при дружбе мешать друг другу
мы не должны. Дело — одно для всех, а жизнь у каждого своя. Верно?
«Надо, чтоб тёща скорее переехала к
нам, а Алексея — прочь. Наталью приласкать следует. „Гляди, как любят“. Так ведь это он
не от любови, а от убожества своего в петлю полез. Хорошо, что он идёт в монахи, в людях ему делать нечего. Это — хорошо. Тихон — дурак, он должен был раньше сказать мне».
— Я понимаю, что тебе скучно. Веселье у
нас в доме
не живёт. Чему веселиться? Отец веселье в работе видел. У него так выходило: просто людей мет — все работники, кроме нищих да господ. Все живут для дела. За делом людей
не видно.
—
Не бойся, никто ничего
не узнает. Тихон —
не скажет, он ему — приятель, а от
нас всем доволен. Никита в монахи собирается…
— Прости
нас. Пиши насчёт вклада, сейчас же вышлем. На тяжёлый послух
не соглашайся. Прощай. Молись за
нас побольше.
— А Никита опять
не приехал на годовщину. Сердится, что ли, на
нас?
— Всё-таки
не забыл он вину свою перед
нами! — удовлетворённо сказала она, сгоняя пальцем одинокую слезу с румяной щеки. — Вот и приданое Елене.
— Сколько теперь у
нас в банке-то? — спрашивала она и тревожилась: — Ты гляди, хорош ли банк,
не лопнул бы!
Образованные люди… впрочем, —
не решусь осуждать, да и мало у
нас образованных людей.
И вообще всё как-то
не налаживается у
нас.
— Подумай, какой он редкий человек! — сказала она мужу. — За двадцать лет ничего худого
не видели
мы от него. Как восковая свеча теплится.
— Вот она пыхтит, история! Ей и надо учиться.
Нам положено полотно ткать, а история — дело
не наше. Мне пятьдесят, пора меня сменить.
— Вон она, правда! Дедушка твой её начал, я туда положил всю жизнь, а теперь — твоя очередь. Только и всего. А ты что?
Мы — работали, а тебе — гулять? На чужом труде праведником жить хочешь? Неплохо придумал! История! Ты на историю плюнь. История —
не девица, на ней
не женишься. И — какая там, дура, история? К чему она? А я тебе лентяйничать
не дам…
— Ты что-то часто говоришь об этом: портятся люди, портятся. Но ведь это дело
не наше; это дело попов, учителей, ну — кого там? Лекарей разных, начальства. Это им наблюдать, чтобы народ
не портился, это — их товар, а
мы с тобой — покупатели. Всё, брат, понемножку портится. Ты вот стареешь, и я тоже. Однако ведь ты
не скажешь девке:
не живи, девка, старухой будешь!
— У
нас —
не строго. У
нас — трудно. Даже и пьяницы завелись с той поры, как народ усердно стал посещать обитель. Пьют. Что делать? Дышит мир и отравляет. Монахи — тоже люди.
Недавно жил у
нас, недели две, учёный, молодой ещё, но как будто
не в себе, испуганный человек.
— Переверну, говорит! Господа! Нашему сословию есть на что опереться — целковый!
Нам не надо мудрецов, которые перевёртывать могут,
мы сами — с усами;
нам одно надобно: чиновники другие! Господа! Дворянство — чахнет, оно —
не помеха
нам, а чиновники у
нас должны быть свои и все люди нужные
нам — свои, из купцов, чтоб они наше дело понимали, — вот!
— Господа! — исступлённо, как одержимый, кричал он. — Подумайте, какая неистощимая сила рук у
нас, какие громадные миллионы мужика! Он и работник, он и покупатель. Где это есть в таком числе? Нигде нет! И
не надобно
нам никаких немцев, никаких иноземцев,
мы всё сами!
— Если б иноземцы жили лучше
нас, так они бы к
нам не лезли…
— Ещё у
нас — хорошо, тихо, а вот в Петербурге… Чиновники, министры у
нас не те, каких надо…
— Ерунда это! Это господам выгодно власть отнять у царя, господа беднеют. А
мы и безвластно богатеем. Отец у тебя в дегтярных сапогах по праздникам гулял, а ты заграничные башмаки носишь, шёлковые галстуки.
Мы должны быть работники царю, а
не свиньи. Царь — дуб, это с него
нам золотые жёлуди.
— Мои? — Тихон отрицательно мотнул головой. — Нет,
не мои. Я этих затей
не принимаю. Работай каждый на себя, тогда ничего
не будет, никакого зла. А они говорят: всё — от
нас пошло,
мы — хозяева! Ты гляди, Пётр Ильич, это верно: всё от них! Они тебя впрягли в дело, ты вывез воз на ровную дорогу, а теперь…
— А — как же? Собаки, что ли?
Не звери
мы.
— У
нас: Седова, Крикунова, Абрамова и пятерых помоложе. Хотя арестовывать приезжали жандармы из губернии, но, разумеется, это дело Нестеренко, и, таким образом, жена его хворает с явной пользой для
нас. Да, он —
не глуп. Боится, чтоб его
не кокнули…
— Во-первых — это надо для тебя же! А во-вторых — что же мне кошек, собак завести, Маврина? Я сижу одна, как в тюрьме, на улицу выйти
не с кем. А она — интересная, она мне романы, журналы даёт, политикой занимается, обо всём рассказывает. Я с ней в гимназии у Поповой училась, потом
мы разругались…
— Ещё вопрос, кто из
нас свиноватее! — крикнула и ребячливо расхохоталась, повторяя: — Свиноватее, виноватее, — запуталась! Солёненький мой… Милый ты,
не жадный! Другой бы — молчал; ведь тебе шпион этот полезен…
— У
нас ещё какая-то грязная история; по предписанию из губернии Экке производит следствие о том, при каких условиях утонул этот охотник. Арестовал Мордвинова, Кирьякова, кочегара Кротова, шута горохового, — всех, кто ловил рыбу с охотником. У Мордвинова рожа поцарапана, ухо надорвано. В этом видят, кажется, нечто политическое…
Не в надорванном ухе, конечно…
— Возможно, если останемся здесь. Но я немедля отправляю жену и детей прочь отсюда. Советую и тебе убраться,
не дожидаясь, когда Захар Морозов… Итак:
мы старикам ничего
не скажем. Ну, извини меня, еду домой, жена нездорова…
— Назад, товарищи, оборота нет и
не будет для
нас…
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели // Назначен был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему
не снились никогда. // Меж тем как
мы, враги Гимена, // В домашней жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной жизни был рожден.
Пришла, рассыпалась; клоками // Повисла на суках дубов; // Легла волнистыми коврами // Среди полей, вокруг холмов; // Брега с недвижною рекою // Сравняла пухлой пеленою; // Блеснул мороз. И рады
мы // Проказам матушки зимы. //
Не радо ей лишь сердце Тани. // Нейдет она зиму встречать, // Морозной пылью подышать // И первым снегом с кровли бани // Умыть лицо, плеча и грудь: // Татьяне страшен зимний путь.
Кокетка судит хладнокровно, // Татьяна любит
не шутя // И предается безусловно // Любви, как милое дитя. //
Не говорит она: отложим — // Любви
мы цену тем умножим, // Вернее в сети заведем; // Сперва тщеславие кольнем // Надеждой, там недоуменьем // Измучим сердце, а потом // Ревнивым оживим огнем; // А то, скучая наслажденьем, // Невольник хитрый из оков // Всечасно вырваться готов.
Чем меньше женщину
мы любим, // Тем легче нравимся
мы ей // И тем ее вернее губим // Средь обольстительных сетей. // Разврат, бывало, хладнокровный // Наукой славился любовной, // Сам о себе везде трубя // И наслаждаясь
не любя. // Но эта важная забава // Достойна старых обезьян // Хваленых дедовских времян: // Ловласов обветшала слава // Со славой красных каблуков // И величавых париков.
А тот… но после всё расскажем, //
Не правда ль? Всей ее родне //
Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь и радость, //
Не только грусть… душа моя, // Уж никуда
не годна я… // Под старость жизнь такая гадость…» // И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась она.