Неточные совпадения
Город имеет форму намогильного креста: в комле — женский монастырь
и кладбище, вершину — Заречье — отрезала Путаница, па левом крыле — серая от старости тюрьма,
а на правом — ветхая усадьба господ Бубновых, большой, облупленный
и оборванный дом: стропила па крыше его обнажены, точно ребра коня, задранного волками, окна забиты досками,
и сквозь щели их смотрит изнутри дома
тьма и пустота.
— Что ж Москва? — медленно говорит кривой, закатив темное око свое под лоб. — Вот, скажем, на ногах у тебя опорки, рубаха — год не стирана, штаны едва стыд прикрывают, в брюхе — как в кармане — сор да крошки,
а шапка была бы хорошая… скажем — бобровая шапка! Вот
те и Москва!
—
А то — колокольчик можно приспособить! На ручке — колокольчик,
а внутри, на воде — кружок,
а в кружке — палочка — так? Теперь — ежели крышку чайника прорезать, палочку, — можно
и гвоздь, — лучше гвоздь! — пропустить сквозь дыру — ну, вода закипит, кружок закачается — тут гвоздь
и начнет по колоколу барабанить — эко!
Бурмистров привык, чтобы его желания исполнялись сразу, он нахмурил темные брови, глубоко вздохнул
и тот час выпустил воздух через ноздри — звук был такой, как будто зашипела вода, выплеснутая на горячие уголья. Потом молча, движениями рук
и колена, посадил кривого в угол, на стул, сел рядом с ним,
а на стол положил свою большую жилистую руку в золотой шерсти.
И молча же уставил в лицо Тиунова ожидающий, строгий взгляд.
— Погоди! Еще неизвестно, что будет. Властные люди города стали часто собираться вместе, тайно беседуя о чем-то,
и наконец обывателям стало известно, что отец Исаия скажет за поздней обедней проповедь, которая объяснит все тревоги
и рассеет их, что Штрехель устроит в «Лиссабоне» какой-то особенный спектакль,
а исправник потребует из губернии трех полицейских, если же можно,
то и солдат.
За обедней в воскресенье собор был набит битком: окуровцы, обливаясь потом, внимательно слушали красивую проповедь отца Исаии: он говорил об Авессаломе
и Петре Великом, о мудрости царя Соломона, о двенадцатом годе
и Севастополе, об уничтожении крепостного права, о зависти иностранных держав к могуществу
и богатству России,
а также
и о
том, что легковерие — пагубно.
— Главное — тесно ему: разродился в несметном количестве,
а жить — негде! Ежели взять земную карту,
то сразу видно: отодвинули мы его везде к морским берегам, трется он по берегам этим,
и ничего ему нету, окромя песку да соленой воды! Народ — голый…
— Вот
то и эх! — отразил бондарь
и, круто повернувшись, пошел прочь,
а за ним отошли
и другие.
На улицу, к миру, выходили не для
того, чтобы поделиться с ним своими мыслями,
а чтобы урвать чужое, схватить его
и, принеся домой, истереть, измельчить в голове, между привычными тяжелыми мыслями о буднях, которые медленно тянутся из года в год; каждый обывательский дом был темницей, где пойманное новое долго томилось в тесном
и темном плену,
а потом, обессиленное, тихо умирало, ничего не рождая.
Сконфузив городового, она уехала,
а через несколько минут о событии уже знали на базаре, праздное любопытство было возбуждено,
и торговцы, один за другим, пошли смотреть на почту. Они останавливались посреди улицы, задрав головы рассматривали уставленные цветами окна квартиры почтмейстера
и до
того надоели Капендюхииу расспросами о событии, что он рассердился, изругался, вынул записную книжку
и, несколько раз облизав карандаш, написал в ней...
Во
тьме, осторожно ощупывая палочкой землю, молча шагал Тиунов,
а рядом с ним, скользя
и спотыкаясь, шел Бурмистров, размахивая руками,
и орал...
Тиунов по звуку понял, что Вавило далеко, на минутку остановился, отдышался
и сошел с моста на песок слободы, — песок хватал его за ступни, тянул куда-то вниз,
а тяжелая, густая
тьма ночи давила глаза.
—
А то иной раз сам себе стариком покажешься вдруг, словно сто лет прожил
и всё знаешь, что
и завтра будет
и через год, право!
— Это она не против тебя, она за меня боится! — объяснил Четыхер самодовольно
и, обратясь к Артюшке, добавил: —
Та же дитё! Без разума живет. Ей бы в монастыре жить надобно,
а она — вон где!
— Зачем ты ноешь? — проворчал он. — Пришла —
и сиди… сиди, этого, как это? Как следует, одним словом.
А то — ступай, откуда пришла!
— Мне, брат,
и без тебя скучно…
то есть если, конечно, ты — веселая, так не скучно,
а так…
—
А и тебе! Почему же
и не тебе? Если всем,
то —
и тебе.
— Подожди! — отрицательно мотнув головой, ответил Капендюхин. — Я ж не могу, не приказано мне. Я зашел по дружбе, просто так. Было время — приказывали мне сажать тебя в полицию,
то я сажал. Человеку приказывают — он делает. Вот прикажут мне: иди, выпускай Бурмистрова,
то я пойду
и скажу:
а ну, Бурмистров, ступай себе! Разве это не бывало?
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, //
То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти //
И этим письмам
и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… //
А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем
и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Кокетка судит хладнокровно, // Татьяна любит не шутя //
И предается безусловно // Любви, как милое дитя. // Не говорит она: отложим — // Любви мы цену
тем умножим, // Вернее в сети заведем; // Сперва тщеславие кольнем // Надеждой, там недоуменьем // Измучим сердце,
а потом // Ревнивым оживим огнем; //
А то, скучая наслажденьем, // Невольник хитрый из оков // Всечасно вырваться готов.
Но в них не видно перемены; // Всё в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены // Всё
тот же тюлевый чепец; // Всё белится Лукерья Львовна, // Всё
то же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович так же глуп, // Семен Петрович так же скуп, // У Пелагеи Николавны // Всё
тот же друг мосье Финмуш, //
И тот же шпиц,
и тот же муж; //
А он, всё клуба член исправный, // Всё так же смирен, так же глух //
И так же ест
и пьет за двух.
И постепенно в усыпленье //
И чувств
и дум впадает он, //
А перед ним воображенье // Свой пестрый мечет фараон. //
То видит он: на талом снеге, // Как будто спящий на ночлеге, // Недвижим юноша лежит, //
И слышит голос: что ж? убит. //
То видит он врагов забвенных, // Клеветников
и трусов злых, //
И рой изменниц молодых, //
И круг товарищей презренных, //
То сельский дом —
и у окна // Сидит она…
и всё она!..
Так мысль ее далече бродит: // Забыт
и свет
и шумный бал, //
А глаз меж
тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, //
И локтем Таню враз толкнули, //
И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В
той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»