Неточные совпадения
— Не
я, а старший приказчик, — объяснил он
мне строго, —
я только помогаю ему. Он
говорит — услужи!
Я должен слушаться, а то он
мне пакость устроит. Хозяин! Он сам вчерашний приказчик, он все понимает. А
ты молчи!
— Не спится
мне, Лексейка, боязно чего-то, поговори-ка
ты со
мной.
— Тут одна еврейка живет, так у ней — девять человек, мал мала меньше. Спрашиваю
я ее: «Как же
ты живешь, Мосевна?» А она
говорит: «Живу с богом со своим — с кем иначе жить?»
—
Ты сам ничего не знаешь, — заговорила она торопливо, со слезами в голосе, и милые глаза ее красиво разгорелись. — Лавочница — распутная, а
я — такая, что ли?
Я еще маленькая,
меня нельзя трогать и щипать, и все…
ты бы вот прочитал роман «Камчадалка», часть вторая, да и
говорил бы!
— Видал? — улыбаясь, спросила бабушка. — А
я вначале опозналась, думала — собака, гляжу — ан клыки-то волчьи, да и шея тоже! Испугалась даже: ну,
говорю, коли
ты волк, так иди прочь! Хорошо, что летом волки смиренны…
— Да разве можно при нем так
говорить, дурак
ты длинноволосый! Что же
я для него, после этих слов?
Я женщина беременная.
— Болваны это
говорят, еретики, а
ты, старая дура, слушаешь! Христос — не нищий, а сын божий, он придет, сказано, со славою судить живых и мертвых — и мертвых, помни! От него не спрячешься, матушка, хоть в пепел сожгись… Он
тебе с Василием отплатит за гордость вашу, за
меня, как
я, бывало, помощи просила у вас, богатых…
—
Я ведь посильно помогала
тебе, — равнодушно
говорила бабушка. — А господь нам отплатил,
ты знаешь…
— Не пришла бы
я сюда, кабы не
ты здесь, — зачем они
мне? Да дедушка захворал, провозилась
я с ним, не работала, денег нету у
меня… А сын, Михайла, Сашу прогнал, поить-кормить надо его. Они обещали за
тебя шесть рублей в год давать, вот
я и думаю — не дадут ли хоть целковый?
Ты ведь около полугода прожил уж… — И шепчет на ухо
мне: — Они велели пожурить
тебя, поругать, не слушаешься никого,
говорят. Уж
ты бы, голуба́ душа, пожил у них, потерпел годочка два, пока окрепнешь! Потерпи, а?
—
Ты смотри, не трогай его — это не он посмеялся над
тобой, слышишь?
Я говорю — не он…
— Это не худо для
тебя, не худо, —
говорил он
мне.
— А
мне сказали, что
ты болен, отвезен в больницу, — видишь, как неверно
говорят?
— Умеет жить человек — на него злятся, ему завидуют; не умеет — его презирают, — задумчиво
говорила она, обняв
меня, привлекая к себе и с улыбкой глядя в глаза мои. —
Ты меня любишь?
— Нет, зачем
я буду молчать! Нет, голубчик, иди-ка, иди!
Я говорю — иди! А то
я к барину пойду, он
тебя заставит…
Этот человек сразу и крепко привязал
меня к себе;
я смотрел на него с неизбывным удивлением, слушал, разинув рот. В нем было, как
я думал, какое-то свое, крепкое знание жизни. Он всем
говорил «
ты», смотрел на всех из-под мохнатых бровей одинаково прямо, независимо, и всех — капитана, буфетчика, важных пассажиров первого класса — как бы выравнивал в один ряд с самим собою, с матросами, прислугой буфета и палубными пассажирами.
— Чудак
ты, —
говорит он, — чего же
тебе сказать?
Я все видел. Спроси: монастыри видел? Видел. А трактиры? Тоже видел. Видел господскую жизнь и мужицкую. Жил сыто, жил и голодно…
Он
говорит: «Валяй, ну,
говорит, если еще хуже буде —
я те кости в дробь истолку!» В двое суток
я ему дело наладил — удивляется квартальный, кричит: «Ах
ты, дурак, болван!
— «Верно,
говорит, глупость, жалко,
говорит,
мне тебя!» Да.
А он ей
говорит:
я тебе, барыня, не могу отвечать,
я — женатый, а вот припас
я для
тебя двух приятелев, так они — один вдов, другой холостой.
—
Ты гляди, какая она веселая, али это икона? Это — картина, слепое художество, никонианская забава, — в этой вещи и духа нет! Буду ли
я неправо
говорить?
Я — человек старый, за правду гонимый,
мне скоро до бога идти,
мне душой кривить — расчета нет!
— Кто
ты есть? —
говорил он, играя пальцами, приподняв брови. — Не больше как мальчишка, сирота, тринадцати годов от роду, а
я — старше
тебя вчетверо почти и хвалю
тебя, одобряю за то, что
ты ко всему стоишь не боком, а лицом! Так и стой всегда, это хорошо!
— Думаешь — это
я по своей воле и охоте навалился на
тебя?
Я — не дурак,
я ведь знал, что
ты меня побьешь,
я человек слабый, пьющий. Это
мне хозяин велел: «Дай,
говорит, ему выволочку да постарайся, чтобы он у себя в лавке побольше напортил во время драки, все-таки — убыток им!» А сам
я — не стал бы, вон
ты как
мне рожу-то изукрасил…
— Прощай, Христос с
тобой!
Ты — нехороший мальчик, дерзкий! Хоть
я плохого от
тебя ничего не видала, а все
говорят — нехороший
ты!
— Как
тебе не стыдно пакости при
мне говорить!
— Наклевался
ты книжек досыта, набил зоб туго, —
говорил Осип, внимательно глядя на
меня васильковыми глазами; трудно уловить их выражение — зрачки у него всегда точно плавятся, тают.
— Всю работу вовеки не сделаешь, — спокойно
говорил он. О книгах отзывался пренебрежительно: — Напечатать все можно,
я тебе что хошь выдумаю, это — пустяки…
— Это — кто
говорит? Дураки да лентяи, а
тебе, кутенок, — не слушать бы этого! Эти глупости говорятся завистниками, неудачниками, а
ты сперва оперись, потом — ввысь! А про дружбу твою
я хозяину доложу — не обессудь!
— А что
тебе мои просьбы и советы? Если дочь родная не послушала.
Я кричу ей: «Не можешь
ты родную мать свою бросить, что
ты?» А она: «Удавлюсь»,
говорит. В Казань уехала, учиться в акушерки хочет. Ну, хорошо… Хорошо… А как же
я? А
я — вот так… К чему
мне прижаться?.. А — к прохожему…
— Вообще, брат, люди — сволочь! Вот
ты там с мужиками
говоришь, то да се…
я понимаю, очень много неправильного, подлого — верно, брат… Воры всё! А
ты думаешь, твоя речь доходит? Ни перчинки! Да. Они — Петр, Осип — жулье! Они
мне всё
говорят — и как
ты про
меня выражаешься, и всё… Что, брат?
Раз, два… потом
я ей и
говорю: «Как же это,
говорю, муж у
тебя — жулик, сама
ты себя нечестно держишь — зачем же
ты в Сибирь за ним?» А она, видишь ли, за ним идет, на поселение, да-а…
А
я с
тобою грешу — для него, ему,
говорит, деньги нужны, он — дворянин и привык жить хорошо.
— А чтоб он знал, какие у
тебя вредные мысли; надо, чтоб он
тебя учил; кому
тебя поучить, кроме хозяина?
Я не со зла
говорю ему, а по моей жалости к
тебе. Парнишка
ты не глупый, а в башке у
тебя бес мутит. Украдь —
я смолчу, к девкам ходи — тоже смолчу, и выпьешь — не скажу! А про дерзости твои всегда передам хозяину, так и знай…
— Не буду
я с
тобой говорить!
Неточные совпадения
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно да сядь ко
мне». — // «Что, Таня, что с
тобой?» — «
Мне скучно, //
Поговорим о старине». — // «О чем же, Таня?
Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов и про девиц; // А нынче всё
мне тёмно, Таня: // Что знала, то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи
мне, няня, // Про ваши старые года: // Была
ты влюблена тогда?» —
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах! не откажи». — // «Мой друг, вот Бог
тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он не
говорил ни слова, // Чтоб он не называл
меня…» — // «Кому же, милая моя? //
Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда
мне их и перечесть». —
Спор громче, громче; вдруг Евгений // Хватает длинный нож, и вмиг // Повержен Ленский; страшно тени // Сгустились; нестерпимый крик // Раздался… хижина шатнулась… // И Таня в ужасе проснулась… // Глядит, уж в комнате светло; // В окне сквозь мерзлое стекло // Зари багряный луч играет; // Дверь отворилась. Ольга к ней, // Авроры северной алей // И легче ласточки, влетает; // «Ну, —
говорит, — скажи ж
ты мне, // Кого
ты видела во сне?»
Ты говорил со
мной в тиши, // Когда
я бедным помогала // Или молитвой услаждала // Тоску волнуемой души?
Вставая с первыми лучами, // Теперь она в поля спешит // И, умиленными очами // Их озирая,
говорит: // «Простите, мирные долины, // И вы, знакомых гор вершины, // И вы, знакомые леса; // Прости, небесная краса, // Прости, веселая природа; // Меняю милый, тихий свет // На шум блистательных сует… // Прости ж и
ты, моя свобода! // Куда, зачем стремлюся
я? // Что
мне сулит судьба моя?»