Было странно и неловко слушать, что они сами о себе говорят столь бесстыдно. Я знал, как говорят о женщинах матросы, солдаты, землекопы, я видел, что мужчины всегда хвастаются друг перед другом своей ловкостью в обманах женщин, выносливостью в сношениях с ними; я чувствовал, что они относятся к «бабам» враждебно, но почти всегда за рассказами мужчин о своих победах, вместе с хвастовством, звучало что-то, позволявшее мне думать, что в этих рассказах хвастовства и выдумки больше,
чем правды.
Неточные совпадения
— Призывает того солдата полковой командир, спрашивает: «
Что тебе говорил поручик?» Так он отвечает все, как было, — солдат обязан отвечать
правду. А поручик посмотрел на него, как на стену, и отвернулся, опустил голову. Да…
— Это — какая книга? Я глупости все уж читал!
Что в ней написано —
правда? Ну, говори!
Что люди — враги, в этом я чувствовал какую-то
правду, а все остальное не трогало меня.
Прачки не рассказывали друг другу о своих любовных приключениях, но во всем,
что говорилось ими о мужиках, я слышал чувство насмешливое, злое и думал,
что, пожалуй, это
правда: баба — сила!
Я промолчал. Стыдно было сказать
правду — зачем ей знать грубое и печальное? Так хорошо,
что она не похожа на других людей.
Старик Гранде ярко напомнил мне деда, было обидно,
что книжка так мала, и удивляло, как много в ней
правды.
Пушкин до того удивил меня простотой и музыкой стиха,
что долгое время проза казалась мне неестественной и читать ее было неловко. Пролог к «Руслану» напоминал мне лучшие сказки бабушки, чудесно сжав их в одну, а некоторые строки изумляли меня своей чеканной
правдой.
Я забывал все плохое,
что видел в этих учителях жизни, чувствовал только их спокойное упорство, за которым — мне казалось — скрыта непоколебимая вера учителей в свою
правду, готовность принять за
правду все муки.
Когда я рассказывал им о том,
что сам видел, они плохо верили мне, но все любили страшные сказки, запутанные истории; даже пожилые люди явно предпочитали выдумку —
правде; я хорошо видел,
что чем более невероятны события,
чем больше в рассказе фантазии, тем внимательнее слушают меня люди.
Позднее, прислушавшись к их беседам, я узнал,
что они говорят по ночам о том же, о
чем люди любят говорить и днем: о боге,
правде, счастье, о глупости и хитрости женщин, о жадности богатых и о том,
что вся жизнь запутана, непонятна.
Он опрокидывал все мои представления о нем и его друзьях. Мне трудно было сомневаться в
правде его отзывов, — я видел,
что Ефимушка, Петр, Григорий считают благообразного старика более умным и сведущим во всех житейских делах,
чем сами они. Они обо всем советовались с ним, выслушивали его советы внимательно, оказывали ему всякие знаки почтения.
Он казался мне гораздо умнее всех людей, когда-либо встреченных мною, я ходил вокруг него в таком же настроении, как вокруг кочегара Якова, — хочется узнать, понять человека, а он скользит, извивается и — неуловим. В
чем скрыта его
правда?
Чему можно верить в нем?
— Ну да! А ты —
что думал? Он больше всех говорит, болтун. Он, брат, хитрая штука… Нет, Пешко́в, слова не доходят.
Правда? А на кой черт она? Это все равно как снег осенью — упал на грязь и растаял. Грязи стало больше. Ты — лучше молчи…
Я очень люблю людей и не хотел бы никого мучить, но нельзя быть сентиментальным и нельзя скрывать грозную
правду в пестрых словечках красивенькой лжи. К жизни, к жизни! Надо растворить в ней все,
что есть хорошего, человечьего в наших сердцах и мозгах.
— Они, конешно, рады, скучно в тюрьме-то. Ну, вот, кончим проверку, сейчас — ко мне; водка, закуска; когда — от меня, когда — от них, и — закачалась, заиграла матушка-Русь! Я люблю песни, пляску, а между ними — отличные певцы и плясуны, до удивления! Иной — в кандалах; ну, а в них не спляшешь, так я разрешал снимать кандалы, это
правда. Они, положим, сами умеют снять, без кузнеца, ловкий народ, до удивления! А
что я их в город на грабеж выпускал — ерунда, это даже не доказано осталось…
Так я думаю,
что это вовсе не смешно, а —
правда! Как ни вертись, дальше погоста не заглянешь. А тогда — мне все равно: арестантом жить али смотрителем над арестантами…
Бальзаминова. Говорят: за чем пойдешь, то и найдешь! Видно, не всегда так бывает. Вот Миша ходит-ходит, а все не находит ничего. Другой бы бросил давно, а мой все не унимается. Да коли правду сказать, так Миша очень справедливо рассуждает: «Ведь мне, говорит, убытку нет, что я хожу, а прибыль может быть большая; следовательно, я должен ходить. Ходить понапрасну, говорит, скучно, а бедность-то еще скучней».
Что правда то правда. Нечего с ним и спорить.
Неточные совпадения
Хлестаков. А мне нравится здешний городок. Конечно, не так многолюдно — ну
что ж? Ведь это не столица. Не
правда ли, ведь это не столица?
Городничий. И не рад,
что напоил. Ну
что, если хоть одна половина из того,
что он говорил,
правда? (Задумывается.)Да как же и не быть
правде? Подгулявши, человек все несет наружу:
что на сердце, то и на языке. Конечно, прилгнул немного; да ведь не прилгнувши не говорится никакая речь. С министрами играет и во дворец ездит… Так вот, право,
чем больше думаешь… черт его знает, не знаешь,
что и делается в голове; просто как будто или стоишь на какой-нибудь колокольне, или тебя хотят повесить.
Хлестаков. По моему мнению,
что нужно? Нужно только, чтобы тебя уважали, любили искренне, — не
правда ли?
Аммос Федорович. А я на этот счет покоен. В самом деле, кто зайдет в уездный суд? А если и заглянет в какую-нибудь бумагу, так он жизни не будет рад. Я вот уж пятнадцать лет сижу на судейском стуле, а как загляну в докладную записку — а! только рукой махну. Сам Соломон не разрешит,
что в ней
правда и
что неправда.
И
правда,
что не голосом — // Нутром — свою «Голодную» // Пропели вахлаки.