Неточные совпадения
Я ожидал увидеть игрушки: я никогда
не имел игрушек и относился к ним с наружным презрением, но
не без зависти к тому, у кого они
были. Мне очень понравилось, что у Саши, такого солидного,
есть игрушки;
хотя он и скрывает их стыдливо, но мне понятен
был этот стыд.
А он — свое: «
Не хочу боле этак жить, пастухом вашим, уйду в леса!» Мы
было — которые — собрались бить его да вязать, а которые — задумались о нем, кричат: «Стойте!» А водолив-татарин тоже кричит: «И я ухожу!» Совсем беда.
Мне
не нравилось, как все они говорят; воспитанный на красивом языке бабушки и деда, я вначале
не понимал такие соединения несоединимых слов, как «ужасно смешно», «до смерти
хочу есть», «страшно весело»; мне казалось, что смешное
не может
быть ужасным, веселое —
не страшно и все люди
едят вплоть до дня смерти.
Я наткнулся на него лунною ночью, в ростепель, перед масленицей; из квадратной форточки окна, вместе с теплым паром, струился на улицу необыкновенный звук, точно кто-то очень сильный и добрый
пел, закрыв рот; слов
не слышно
было, но песня показалась мне удивительно знакомой и понятной,
хотя слушать ее мешал струнный звон, надоедливо перебивая течение песни.
— Да. Вот тебе — разум, иди и живи! А разума скупо дано и
не ровно. Коли бы все
были одинаково разумны, а то — нет… Один понимает, другой
не понимает, и
есть такие, что вовсе уж
не хотят понять, на!
—
Будь ты, птица, побольше, то я бы многому тебя научил. Мне
есть что сказать человеку, я
не дурак… Ты читай книги, в них должно
быть все, что надо. Это
не пустяки, книги!
Хочешь пива?
Эти слова скучно слушать, и они раздражают: я
не терплю грязи, я
не хочу терпеть злое, несправедливое, обидное отношение ко мне; я твердо знаю, чувствую, что
не заслужил такого отношения. И солдат
не заслужил. Может
быть — он сам
хочет быть смешным…
Я пошел за ними по грязи,
хотя это
была не моя дорога. Когда они дошла до панели откоса, казак остановился, отошел от женщины на шаг и вдруг ударил ее в лицо; она вскрикнула с удивлением и испугом...
— Думаешь — она
не знает, что я ее обманываю? — сказал он, подмигнув и кашляя. — Она — зна-ет! Она сама
хочет, чтобы обманули. Все врут в этом деле, это уж такое дело, стыдно всем, никто никого
не любит, а просто — баловство! Это больно стыдно, вот, погоди, сам узнаешь! Нужно, чтоб
было ночью, а днем — в темноте, в чулане, да! За это бог из рая прогнал, из-за этого все несчастливы…
Товару в лавочке
было немного, он объяснял это тем, что дело у него новое, — он
не успел наладить его,
хотя лавка
была открыта еще осенью.
Мне казалось, что он говорит
не все, что знает;
есть у него еще что-то, о чем он
не хочет сказать.
Его все ругали — капитан, машинист, боцман — все, кому
не лень, и
было странно: почему его
не рассчитают? Кочегары относились к нему заметно лучше других людей,
хотя и высмеивали за болтовню, за игру в карты. Я спрашивал их...
Я видел также, что,
хотя новая книга и
не по сердцу мужику, он смотрит на нее с уважением, прикасается к ней осторожно, словно книга способна вылететь птицей из рук его. Это
было очень приятно видеть, потому что и для меня книга — чудо, в ней заключена душа написавшего ее; открыв книгу, и я освобождаю эту душу, и она таинственно говорит со мною.
Хотя мне жилось горько, но я
не понимал: как это можно бежать ото всего? В жизни, окружавшей меня тою порой,
было много интересного, дорогого мне, и скоро Александр Васильев поблек в моей памяти.
Его трудно понять; вообще — невеселый человек, он иногда целую неделю работает молча, точно немой: смотрит на всех удивленно и чуждо, будто впервые видя знакомых ему людей. И
хотя очень любит пение, но в эти дни
не поет и даже словно
не слышит песен. Все следят за ним, подмигивая на него друг другу. Он согнулся над косо поставленной иконой, доска ее стоит на коленях у него, середина упирается на край стола, его тонкая кисть тщательно выписывает темное, отчужденное лицо, сам он тоже темный и отчужденный.
Приказчик соседа уже
не в первый раз служил у него; он считался ловким торговцем, но страдал запоем; на время запоя хозяин прогонял его, а потом опять брал к себе этого худосочного и слабосильного человека с хитрыми глазами. Внешне кроткий, покорный каждому жесту хозяина, он всегда улыбался в бородку себе умненькой улыбочкой, любил сказать острое словцо, и от него исходил тот дрянной запах, который свойствен людям с гнилыми зубами,
хотя зубы его
были белы и крепки.
Люди относились ко мне всё лучше, на меня
не орали, как на Павла,
не помыкали мною, меня звали по отчеству, чтобы подчеркнуть уважительное отношение ко мне. Это — хорошо, но
было мучительно видеть, как много люди
пьют водки, как они противны пьяные и как болезненно их отношение к женщине,
хотя я понимал, что водка и женщина — единственные забавы в этой жизни.
Я много слышал таких рассказов, надоели они мне,
хотя в них
была приятная черта, — о первой своей «любви» почти все люди говорили без хвастовства,
не грязно, а часто так ласково и печально, что я понимал: это
было самое лучшее в жизни рассказчика. У многих, кажется, только это и
было хорошо.
Я воротился на двор, к Ардальону, — он
хотел идти со мною ловить раков, а мне хотелось рассказать ему об этой женщине. Но его и Робенка уже
не было на крыше; пока я искал их по запутанному двору, на улице начался шум скандала, обычный для нее.
Он всегда и со всеми
был не согласен, против всех спорил, всех обличал, и почти каждый праздник его жестоко били за это и певчие, и все, кто мог, кто
хотел.
Эти словечки и то, что он учился в академии, заставляли меня думать, что он знает много, и
было очень обидно, что он
не хочет ни о чем говорить, а если говорит, то непонятно. А может
быть, я
не умел спросить его?
Я очень люблю людей и
не хотел бы никого мучить, но нельзя
быть сентиментальным и нельзя скрывать грозную правду в пестрых словечках красивенькой лжи. К жизни, к жизни! Надо растворить в ней все, что
есть хорошего, человечьего в наших сердцах и мозгах.
Неточные совпадения
То
был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле
не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой //
Был недоволен сам собой.
Решась кокетку ненавидеть, // Кипящий Ленский
не хотел // Пред поединком Ольгу видеть, // На солнце, на часы смотрел, // Махнул рукою напоследок — // И очутился у соседок. // Он думал Оленьку смутить, // Своим приездом поразить; //
Не тут-то
было: как и прежде, // На встречу бедного певца // Прыгнула Оленька с крыльца, // Подобна ветреной надежде, // Резва, беспечна, весела, // Ну точно та же, как
была.
Но, получив посланье Тани, // Онегин живо тронут
был: // Язык девических мечтаний // В нем думы роем возмутил; // И вспомнил он Татьяны милой // И бледный цвет, и вид унылый; // И в сладостный, безгрешный сон // Душою погрузился он. //
Быть может, чувствий пыл старинный // Им на минуту овладел; // Но обмануть он
не хотел // Доверчивость души невинной. // Теперь мы в сад перелетим, // Где встретилась Татьяна с ним.
Вы согласитесь, мой читатель, // Что очень мило поступил // С печальной Таней наш приятель; //
Не в первый раз он тут явил // Души прямое благородство, //
Хотя людей недоброхотство // В нем
не щадило ничего: // Враги его, друзья его // (Что, может
быть, одно и то же) // Его честили так и сяк. // Врагов имеет в мире всяк, // Но от друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне друзья, друзья! // Об них недаром вспомнил я.
И вы, красотки молодые, // Которых позднею порой // Уносят дрожки удалые // По петербургской мостовой, // И вас покинул мой Евгений. // Отступник бурных наслаждений, // Онегин дома заперся, // Зевая, за перо взялся, //
Хотел писать — но труд упорный // Ему
был тошен; ничего //
Не вышло из пера его, // И
не попал он в цех задорный // Людей, о коих
не сужу, // Затем, что к ним принадлежу.