Неточные совпадения
Какое счастье,
что они не понимали друг друга! Но по одному лицу, по голосу Фаддеева можно было догадываться,
что он третирует купца en canaille, как какого-нибудь продавца баранок в Чухломе. «Врешь, не то показываешь, — говорил он, швыряя штуку материи. — Скажи ему, ваше высокоблагородие, чтобы дал той самой, которой отрезал Терентьеву да Кузьмину». Купец подавал другой кусок. «Не то, сволочь, говорят
тебе!» И все в этом роде.
—
Что ж
ты не скажешь? — вопрошает барин.
«
Что с
тобой?» — «Да смех такой…» — «Ну говори,
что?» — «Шведов треснулся головой о палубу».
«
Что же
ты не смеешься? — спросил я, — кажется, не одному Шведову досталось?» Он молчал. «А Паисову досталось?» Он опять разразился хохотом.
«
Чего же
ты мне принес?» — спросил я.
«
Что ж
ты нейдешь будить меня?
— «
Что ж
ты не пришел мне сказать?» — упрекнул я его.
«
Что ж
ты, земляк, худо знаешь натуральную историю?» — заметил Зеленый.
Дно было усыпано мелким булыжником, и колеса производили такую музыку,
что даже заставили замолчать Зеленого, который пел на всю Африку: «Ненаглядный
ты мой, как люблю я
тебя!» или «У Антона дочка» и т. д.
Желто-смуглое, старческое лицо имело форму треугольника, основанием кверху, и покрыто было крупными морщинами. Крошечный нос на крошечном лице был совсем приплюснут; губы, нетолстые, неширокие, были как будто раздавлены. Он казался каким-то юродивым стариком, облысевшим, обеззубевшим, давно пережившим свой век и выжившим из ума. Всего замечательнее была голова: лысая, только покрытая редкими клочками шерсти, такими мелкими,
что нельзя ухватиться за них двумя пальцами. «Как
тебя зовут?» — спросил смотритель.
«
Ты не здешняя, должно быть, потому
что слишком бела?
—
Что с
тобой сделалось? — спросил я.
«Ах
ты, Боже мой! ведь сказали,
что не сядем, не умеем, и платья у нас не так сшиты, и тяжело нам сидеть на пятках…» — «Да вы сядьте хоть не на пятки, просто, только протяните ноги куда-нибудь в сторону…» — «Не оставить ли их на фрегате?» — ворчали у нас и наконец рассердились.
«
Что ж
ты не проветривал? — строго заметил я Фаддееву, — видишь, ни одной годной пары нет?» — «Да это так нарочно сделано», — отвечал он, пораженный круглой, правильной формой пятен.
«
Что это у
тебя?» — спросил я.
«За
что ж
ты его?» — «С кулаком к роже лез!» — отвечал Макаров.
«
Что ж
ты ничего не говоришь?» — «Да там всего только двое, ваше благородие».
«
Что же
ты босиком?» — спросил я.
Фаддеев встретил меня с раковинами. «Отстанешь ли
ты от меня с этою дрянью?» — сказал я, отталкивая ящик с раковинами, который он, как блюдо с устрицами, поставил передо мной. «Извольте посмотреть, какие есть хорошие», — говорил он, выбирая из ящика то рогатую, то красную, то синюю с пятнами. «Вот эта, вот эта; а эта какая славная!» И он сунул мне к носу. От нее запахло падалью. «
Что это такое?» — «Это я чистил: улитки были, — сказал он, — да, видно, прокисли». — «Вон, вон! неси к Гошкевичу!»
«
Что это такое, не знаешь ли
ты?» — спросил я моего фаворита, сигнальщика Феодорова, который стоял тут же.
«
Что ж
ты?» — спрашивают.
Люди наши, заслышав приказ, вытащили весь багаж на палубу и стояли в ожидании,
что делать. Между вещами я заметил зонтик, купленный мной в Англии и валявшийся где-то в углу каюты. «Это зачем
ты взял?» — спросил я Тимофея. «Жаль оставить», — сказал он. «Брось за борт, — велел я, — куда всякую дрянь везти?» Но он уцепился и сказал,
что ни за
что не бросит,
что эта вещь хорошая и
что он охотно повезет ее через всю Сибирь. Так и сделал.
«А это
что у
тебя в мешке?» — спросил тот.
Сегодня, возвращаясь с прогулки, мы встретили молодую крестьянскую девушку, очень недурную собой, но с болезненной бледностью на лице. Она шла в пустую, вновь строящуюся избу. «Здравствуй!
ты нездорова?» — спросили мы. «Была нездорова: голова с месяц болела, теперь здорова», — бойко отвечала она. «Какая же
ты красавица!» — сказал кто-то из нас. «Ишь
что выдумали! — отвечала она, — вот войдите-ка лучше посмотреть, хорошо ли мы строим новую избу?»
«А если я опоздаю в город, — еще холоднее сказал я, — да меня спросят, отчего я опоздал, а я скажу, оттого, мол,
что у
тебя лошадей не было…» Хотя казак не знал, кто меня спросит в городе и зачем, я сам тоже не знал, но, однако ж, это подействовало.
Я пригласил его пить чай. «У нас чаю и сахару нет, — вполголоса сказал мне мой человек, — все вышло». — «Как, совсем нет?» — «Всего раза на два». — «Так и довольно, — сказал я, — нас двое». — «А завтра утром
что станете кушать?» Но я знал,
что он любил всюду находить препятствия. «Давно ли я видел у
тебя много сахару и чаю?» — заметил я. «Кабы вы одни кушали, а то по станциям и якуты, и якутки, чтоб им…» — «Без комплиментов! давай
что есть!»
«Хозяин, хозяин, — кричал он, — смотри,
что я застал: у
тебя лошадь воруют».
А
ты что спряталась, красавица? — тут же скажет девке мимоходом, — поди сюда!» Или даст разинувшему рот, не совсем умытому мальчишке кусок сахару: все это называется удовольствием.
Наконец одного здорового я застал врасплох и потребовал, чтобы он ехал. Он отговаривался тем,
что недавно воротился и
что надо лошадей кормить и самому поесть. «Сколько
тебе нужно времени?» — спросил я. «Три часа». — «Корми четыре, а потом запрягай», — сказал я и принялся, не помню в который раз, пить чай.
«
Что же с
тобой случилось?» — спросил я небрежно.
Стали встречаться села с большими запасами хлеба, сена, лошади, рогатый скот, домашняя птица. Дорога все — Лена, чудесная, проторенная частой ездой между Иркутском, селами и приисками. «А
что, смирны ли у вас лошади?» — спросишь на станции. «
Чего не смирны? словно овцы: видите, запряжены, никто их не держит, а стоят». — «Как же так? а мне надо бы лошадей побойчее», — говорил я, сбивая их. «Лошадей
тебе побойчее?» — «Ну да». — «Да эти-то ведь настоящие черти: их и не удержишь ничем». И оно действительно так.
Неточные совпадения
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины //
Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну,
что ж?» — «Согласен». — «Как
ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут. Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати я замечу в скобках, //
Что речь веду в моих строфах // Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как
ты, божественный Омир, //
Ты, тридцати веков кумир!
Бонапарт
ты проклятый!» Потом прикрикнул на всех: «Эй вы, любезные!» — и стегнул по всем по трем уже не в виде наказания, но чтобы показать,
что был ими доволен.
Всю дорогу он был весел необыкновенно, посвистывал, наигрывал губами, приставивши ко рту кулак, как будто играл на трубе, и наконец затянул какую-то песню, до такой степени необыкновенную,
что сам Селифан слушал, слушал и потом, покачав слегка головой, сказал: «Вишь
ты, как барин поет!» Были уже густые сумерки, когда подъехали они к городу.
— Андрей Иванович, помилуйте! — сказал он, взявши его за обе руки. — Какое ж оскорбление?
что ж тут оскорбительного в слове
ты?