Я все мечтал — и давно мечтал — об этом вояже, может быть с той минуты, когда учитель сказал мне, что если ехать от какой-нибудь точки безостановочно, то воротишься к ней с другой стороны:
мне захотелось поехать с правого берега Волги, на котором я родился, и воротиться с левого; хотелось самому туда, где учитель указывает пальцем быть экватору, полюсам, тропикам.
Многие обрадовались бы видеть такой необыкновенный случай: праздничную сторону народа и столицы, но я ждал не того; я видел это у себя; мне улыбался завтрашний, будничный день.
Мне хотелось путешествовать не официально, не приехать и «осматривать», а жить и смотреть на все, не насилуя наблюдательности; не задавая себе утомительных уроков осматривать ежедневно, с гидом в руках, по стольку-то улиц, музеев, зданий, церквей. От такого путешествия остается в голове хаос улиц, памятников, да и то ненадолго.
Самый Британский музеум, о котором я так неблагосклонно отозвался за то, что он поглотил меня на целое утро в своих громадных сумрачных залах, когда
мне хотелось на свет Божий, смотреть все живое, — он разве не есть огромная сокровищница, в которой не только ученый, художник, даже просто фланер, зевака, почерпнет какое-нибудь знание, уйдет с идеей обогатить память свою не одним фактом?
Неточные совпадения
Вам
хочется знать, как
я вдруг из своей покойной комнаты, которую оставлял только в случае крайней надобности и всегда с сожалением, перешел на зыбкое лоно морей, как, избалованнейший из всех вас городскою жизнию, обычною суетой дня и мирным спокойствием ночи,
я вдруг, в один день, в один час, должен был ниспровергнуть этот порядок и ринуться в беспорядок жизни моряка?
Оттого
меня тянуло все на улицу;
хотелось побродить не между мумиями, а среди живых людей.
Я в памяти своей никак не мог сжать в один узел всех заслуг покойного дюка, оттого (к стыду моему) был холоден к его кончине, даже еще (прости
мне, Господи!) подосадовал на него, что он помешал
мне торжественным шествием по улицам, а пуще всего мостками, осмотреть, что
хотелось.
Хотелось бы верно изобразить вам, где
я, что вижу, но о многом говорят чересчур много, а сказать нечего; с другого, напротив, как ни бейся, не снимешь и бледной копии, разве вы дадите взаймы вашего воображения и красок.
«Нет,
мне не
хочется к Бену, — отвечал
я барону, — жаль оставить балкон.
— «Нельзя ли поймать где-нибудь бушмена?
мне давно
хочется посмотреть это племя».
Я думал, что он хочет показать нам весь Паарль, а оказалось, что ему
хотелось только посмотреть, ходит ли еще на лугу лошадь, которая его так озадачила в первый проезд.
Я перепугался: бал и обед! В этих двух явлениях выражалось все, от чего так
хотелось удалиться из Петербурга на время, пожить иначе, по возможности без повторений, а тут вдруг бал и обед! Отец Аввакум также втихомолку смущался этим. Он не был в Капштате и отчаивался уже быть.
Я подговорил его уехать, и дня через два, с тем же Вандиком, который был еще в Саймонстоуне, мы отправились в Капштат.
Удобна ли квартира, покойно ли кресло, есть хороший вид, прохлада —
мне не
хочется дальше.
Нам
хотелось поговорить, но переводчика не было дома. У моего товарища был портрет Сейоло, снятый им за несколько дней перед тем посредством фотографии. Он сделал два снимка: один себе, а другой так, на случай.
Я взял портрет и показал его сначала Сейоло: он посмотрел и громко захохотал, потом передал жене. «Сейоло, Сейоло!» — заговорила она, со смехом указывая на мужа, опять смотрела на портрет и продолжала смеяться. Потом отдала портрет
мне. Сейоло взял его и стал пристально рассматривать.
— Как жаль, что вы не видали крокодила! — сказал
мне один из молодых спутников, которому непременно
хотелось выжать из
меня сомнение, что это был не крокодил.
Ужели это то солнце, которое светит у нас?
Я вспомнил косвенные, бледные лучи, потухающие на березах и соснах, остывшие с последним лучом нивы, влажный пар засыпающих полей, бледный след заката на небе, борьбу дремоты с дрожью в сумерки и мертвый сон в ночи усталого человека — и
мне вдруг
захотелось туда, в ту милую страну, где… похолоднее.
Другой, также от нечего делать, пророчит: «Завтра будет перемена, ветер: горизонт облачен». Всем до того
хочется дальше, что уверуют и ждут — опять ничего. Однажды вдруг мы порадовались было: фрегат пошел восемь узлов, то есть четырнадцать верст в час;
я слышал это из каюты и спросил проходившего мимо Посьета...
Зачем же, говорю
я, так пусты и безжизненны эти прекрасные берега? зачем так скучно смотреть на них, до того, что и выйти из каюты не
хочется? Скоро ли же это все заселится, оживится?
Я знал о приготовлениях; шли репетиции, барон Крюднер дирижировал всем;
мне не
хотелось ехать:
я думал, что чересчур будет жалко видеть.
Я еще не был здесь на берегу — не
хочется, во-первых, лазить по голым скалам, а во-вторых, не в чем: сапог нет, или, пожалуй, вон их целый ряд, но ни одни нейдут на ногу.
— О да, — отвечал он, —
мне бы
хотелось больше:
я желал бы ехать вокруг света. Эта мысль обольщает
меня.
Я не выходил из каюты, не
хотелось, но смотрел из окна с удовольствием, как приехавшие с ними двое индийских мальчишек, слуг, разинули вдруг рот и обомлели, когда заиграли наши музыканты.
Ему
хотелось поймать
меня врасплох.
Странно, однако ж, устроен человек:
хочется на берег, а жаль покидать и фрегат! Но если б вы знали, что это за изящное, за благородное судно, что за люди на нем, так не удивились бы, что
я скрепя сердце покидаю «Палладу»!
Мне так
хотелось перестать поскорее путешествовать, что
я не съехал с нашими в качестве путешественника на берег в Петровском зимовье и нетерпеливо ждал, когда они воротятся, чтоб перебежать Охотское море, ступить наконец на берег твердой ногой и быть дома.
Неточные совпадения
Хлестаков (пишет). Нет,
мне еще
хочется пожить здесь. Пусть завтра.
Хлестаков. Да что ж жаловаться? Посуди сам, любезный, как же? ведь
мне нужно есть. Этак могу
я совсем отощать.
Мне очень есть
хочется;
я не шутя это говорю.
Мне на родине, // Как всякому крестьянину, //
Хотелось умереть.
Пришел солдат с медалями, // Чуть жив, а выпить
хочется: // —
Я счастлив! — говорит. // «Ну, открывай, старинушка, // В чем счастие солдатское? // Да не таись, смотри!» // — А в том, во-первых, счастие, // Что в двадцати сражениях //
Я был, а не убит! // А во-вторых, важней того, //
Я и во время мирное // Ходил ни сыт ни голоден, // А смерти не дался! // А в-третьих — за провинности, // Великие и малые, // Нещадно бит
я палками, // А хоть пощупай — жив!
Так вот что с парнем сталося. // Пришел в село да, глупенький, // Все сам и рассказал, // За то и сечь надумали. // Да благо подоспела
я… // Силантий осерчал, // Кричит: «Чего толкаешься? // Самой под розги
хочется?» // А Марья, та свое: // «Дай, пусть проучат глупого!» // И рвет из рук Федотушку. // Федот как лист дрожит.