Неточные совпадения
Вам хочется знать, как я вдруг из своей покойной комнаты,
которую оставлял только
в случае крайней надобности и всегда с сожалением, перешел на зыбкое лоно морей, как, избалованнейший из всех вас городскою жизнию, обычною суетой дня и мирным спокойствием ночи, я вдруг,
в один день,
в один
час, должен был ниспровергнуть этот порядок и ринуться
в беспорядок жизни моряка?
Да, несколько
часов пробыть на море скучно, а несколько недель — ничего, потому что несколько недель уже есть капитал,
который можно употребить
в дело, тогда как из нескольких
часов ничего не сделаешь.
Я ахнул: платье, белье, книги,
часы, сапоги, все мои письменные принадлежности,
которые я было расположил так аккуратно по ящикам бюро, — все это
в кучке валялось на полу и при каждом толчке металось то направо, то налево.
И нынче еще упорный
в ненависти к англичанам голландский фермер, опустив поля шляпы на глаза,
в серой куртке, трясется верст сорок на кляче верхом, вместо того чтоб сесть
в омнибус,
который, за три шилинга,
часа в четыре, привезет его на место.
Они напоминают те каскады,
которые делают из стекла
в столовых
часах.
Часу в пятом мы распрощались с девицами и с толстой их ма,
которая явилась после обеда получить деньги, и отправились далее, к местечку Веллингтону, принадлежащему к Паарльскому округу и отстоящему от Паарля на девять английских миль.
К обеду, то есть
часов в пять, мы, запыленные, загорелые, небритые, остановились перед широким крыльцом «Welch’s hotel»
в Капштате и застали
в сенях толпу наших. Каролина была
в своей рамке,
в своем черном платье,
которое было ей так к лицу, с сеточкой на голове. Пошли расспросы, толки, новости с той и с другой стороны. Хозяйки встретили нас, как старых друзей.
Но отец Аввакум имел, что французы называют, du guignon [неудачу — фр.]. К вечеру стал подувать порывистый ветерок, горы закутались
в облака. Вскоре облака заволокли все небо. А я подготовлял было его увидеть Столовую гору, назначил пункт, с
которого ее видно, но перед нами стояли горы темных туч, как будто стены, за
которыми прятались и Стол и Лев. «Ну, завтра увижу, — сказал он, — торопиться нечего». Ветер дул сильнее и сильнее и наносил дождь, когда мы вечером,
часов в семь, подъехали к отелю.
Часов в десять вечера жестоко поддало, вал хлынул и разлился по всем палубам, на
которых и без того много скопилось дождевой воды.
Штили держали нас дня два почти на одном месте, наконец 17 мая нашего стиля, по чуть-чуть засвежевшему ветерку, мимо низменного, потерявшегося
в зелени берега добрались мы до Анжерского рейда и бросили якорь. Чрез несколько
часов прибыл туда же испанский транспорт,
который вез из Испании отряд войск
в Манилу.
— «А теперь
которая?» — «Да вон, слышишь?»
В это время забил барабан, заиграла музыка, значит, восемь
часов.
Прожил ли один
час из тысячи одной ночи, просидел ли
в волшебном балете, или это так мелькнул перед нами один из тех калейдоскопических узоров,
которые мелькнут раз
в воображении, поразят своею яркостью, невозможностью и пропадут без следа?
Часа в три мы снялись с якоря, пробыв ровно три месяца
в Нагасаки: 10 августа пришли и 11 ноября ушли. Я лег было спать, но топот людей, укладка якорной цепи разбудили меня. Я вышел
в ту минуту, когда мы выходили на первый рейд, к Ковальским, так называемым, воротам. Недавно я еще катался тут. Вон и бухта,
которую мы осматривали, вон Паппенберг, все знакомые рытвины и ложбины на дальних высоких горах, вот Каменосима, Ивосима, вон, налево, синеет мыс Номо, а вот и простор, беспредельность, море!
«Однако ж
час, — сказал барон, — пора домой; мне завтракать (он жил
в отели), вам обедать». Мы пошли не прежней дорогой, а по каналу и повернули
в первую длинную и довольно узкую улицу,
которая вела прямо к трактиру. На ней тоже купеческие домы, с высокими заборами и садиками, тоже бежали вприпрыжку носильщики с ношами. Мы пришли еще рано; наши не все собрались: кто пошел по делам службы, кто фланировать, другие хотели пробраться
в китайский лагерь.
Я не знал, на что решиться, и мрачно сидел на своем чемодане, пока товарищи мои шумно выбирались из трактира. Кули приходили и выходили, таская поклажу. Все ушли; девятый
час, а шкуне
в 10
часу велено уйти. Многие из наших обедают у Каннингама, а другие отказались,
в том числе и я. Это прощальный обед. Наконец я быстро собрался, позвал писаря нашего,
который жил
в трактире, для переписки бумаг, велел привести двух кули, и мы отправились.
На все у них запрещение: сегодня Посьет дает баниосам серебряные
часы,
которые забыли отослать третьего дня
в числе прочих подарков: чего бы, кажется, проще, как взять да прибавить к прочим?
После обеда адмирал подал Кавадзи золотые
часы; «к цепочке,
которую вам сейчас подарили», — добавил он. Кавадзи был
в восторге: он еще и
в заседаниях как будто напрашивался на такой подарок и все показывал свои толстые, неуклюжие серебряные
часы, каких у нас не найдешь теперь даже у деревенского дьячка. Тсутсую подарили
часы поменьше, тоже золотые, и два куска шелковой материи. Прочим двум по куску материи.
Ночью ни зги не видать; небо заволокло тучами; ветер ревет; а
часа в два ночи надо было проходить сквозь группу островов Баши, ту самую, у
которой 9-го и 10-го июля прошлого года нас встретил ураган.
«На берег кому угодно! — говорят
часу во втором, — сейчас шлюпка идет». Нас несколько человек село
в катер, все
в белом, — иначе под этим солнцем показаться нельзя — и поехали, прикрывшись холстинным тентом; но и то жарко: выставишь нечаянно руку, ногу, плечо — жжет. Голубая вода не струится нисколько; суда, мимо
которых мы ехали, будто спят: ни малейшего движения на них; на палубе ни души. По огромному заливу кое-где ползают лодки, как сонные мухи.
Возвращаясь
в город, мы, между деревень, наткнулись на казармы и на плац. Большие желтые здания,
в которых поместится до тысячи человек, шли по обеим сторонам дороги. Полковник сидел
в креслах на открытом воздухе, на большой, расчищенной луговине, у гауптвахты; молодые офицеры учили солдат. Ученье делают здесь с десяти
часов до двенадцати утра и с пяти до восьми вечера.
Мне несколько неловко было ехать на фабрику банкира: я не был у него самого даже с визитом, несмотря на его желание видеть всех нас как можно чаще у себя; а не был потому, что за визитом неминуемо следуют приглашения к обеду, за
который садятся
в пять
часов, именно тогда, когда настает
в Маниле лучшая пора глотать не мясо, не дичь, а здешний воздух, когда надо ехать
в поля, на взморье, гулять по цветущим зеленым окрестностям — словом, жить.
Сегодня,
часу в пятом после обеда, мы впятером поехали на берег, взяли с собой самовар, невод и ружья. Наконец мы ступили на берег, на
котором, вероятно, никогда не была нога европейца. Миссионерам сюда забираться было незачем, далеко и пусто. Броутон говорит или о другой бухте, или если и заглянул сюда, то на берег, по-видимому, не выходил, иначе бы он определил его верно.
Наконец совершилось наше восхождение на якутский, или тунгусский, Монблан. Мы выехали
часов в семь со станции и ехали незаметно
в гору буквально по океану камней. Редко-редко где на полверсты явится земляная тропинка и исчезнет. Якутские лошади малорослы, но сильны, крепки, ступают мерно и уверенно. Мне переменили вчерашнюю лошадь, у
которой сбились копыта, и дали другую, сильнее, с крупным шагом, остриженную a la мужик.
Вчера мы пробыли одиннадцать
часов в седлах, а с остановками — двенадцать с половиною. Дорога от Челасина шла было хороша, нельзя лучше, даже без камней, но верстах
в четырнадцати или пятнадцати вдруг мы въехали
в заросшие лесом болота. Лес част, как волосы на голове, болота топки, лошади вязли по брюхо и не знали, что делать, а мы, всадники, еще меньше. Переезжая болото, только и ждешь с беспокойством,
которой ногой оступится лошадь.
Наконец одного здорового я застал врасплох и потребовал, чтобы он ехал. Он отговаривался тем, что недавно воротился и что надо лошадей кормить и самому поесть. «Сколько тебе нужно времени?» — спросил я. «Три
часа». — «Корми четыре, а потом запрягай», — сказал я и принялся, не помню
в который раз, пить чай.
Несколько
часов продолжалось это возмущение воды при безветрии и наконец стихло. По осмотре фрегата он оказался весь избит. Трюм был наполнен водой, подмочившей провизию, амуницию и все частное добро офицеров и матросов. А главное, не было более руля,
который, оторвавшись вместе с частью фальшкиля, проплыл,
в числе прочих обломков, мимо фрегата — «продолжать берег», по выражению адмирала.
Неточные совпадения
— Нет, я вас не отпущу.
В два
часа, не более, вы будете удовлетворены во всем. Дело ваше я поручу теперь особенному человеку,
который только что окончил университетский курс. Посидите у меня
в библиотеке. Тут все, что для вас нужно: книги, бумага, перья, карандаши — все. Пользуйтесь, пользуйтесь всем — вы господин.
Засим это странное явление, этот съежившийся старичишка проводил его со двора, после чего велел ворота тот же
час запереть, потом обошел кладовые, с тем чтобы осмотреть, на своих ли местах сторожа,
которые стояли на всех углах, колотя деревянными лопатками
в пустой бочонок, наместо чугунной доски; после того заглянул
в кухню, где под видом того чтобы попробовать, хорошо ли едят люди, наелся препорядочно щей с кашею и, выбранивши всех до последнего за воровство и дурное поведение, возвратился
в свою комнату.
Но как ни исполнен автор благоговения к тем спасительным пользам,
которые приносит французский язык России, как ни исполнен благоговения к похвальному обычаю нашего высшего общества, изъясняющегося на нем во все
часы дня, конечно, из глубокого чувства любви к отчизне, но при всем том никак не решается внести фразу какого бы ни было чуждого языка
в сию русскую свою поэму.
— Да я их отпирал, — сказал Петрушка, да и соврал. Впрочем, барин и сам знал, что он соврал, но уж не хотел ничего возражать. После сделанной поездки он чувствовал сильную усталость. Потребовавши самый легкий ужин, состоявший только
в поросенке, он тот же
час разделся и, забравшись под одеяло, заснул сильно, крепко, заснул чудным образом, как спят одни только те счастливцы,
которые не ведают ни геморроя, ни блох, ни слишком сильных умственных способностей.
На это обыкновенно замечали другие чиновники: «Хорошо тебе, шпрехен зи дейч Иван Андрейч, у тебя дело почтовое: принять да отправить экспедицию; разве только надуешь, заперши присутствие
часом раньше, да возьмешь с опоздавшего купца за прием письма
в неуказанное время или перешлешь иную посылку,
которую не следует пересылать, — тут, конечно, всякий будет святой.