Неточные совпадения
Когда мимо его проходил лакей, кучер или шмыгала девка, он махал хвостом и тщательно обнюхивал проходящего, а сам глазами, кажется, спрашивал: «
Скажут ли
мне, наконец, что у нас сегодня за суматоха?»
— Матушка, Аграфена Ивановна! — начал он умоляющим голосом, обняв ее за талию,
сказал бы
я, если б у ней был хоть малейший намек на талию.
— И к вам лез? Ах, мерзавец! А вы, небось, не
скажете!
Я бы его…
— Поди-ка на цыпочках, тихохонько, посмотри, спит ли Сашенька? —
сказала она. — Он, мой голубчик, проспит, пожалуй, и последний денек: так и не нагляжусь на него. Да нет, куда тебе! ты, того гляди, влезешь как корова!
я лучше сама…
— Так вот что! — проговорила она, наконец, уныло. — Ну, мой друг, бог с тобой! поезжай, уж если тебя так тянет отсюда:
я не удерживаю! По крайней мере не
скажешь, что мать заедает твою молодость и жизнь.
— Погоди, погоди — выслушай, что
я хочу
сказать!
Что бишь
я хотела
сказать? из ума вон…
— Довольно, маменька;
я бы позавтракал? —
сказал он почти с досадой.
— Софью! нет, маменька,
я ее никогда не забуду! —
сказал Александр.
— Вы забудете
меня там? —
сказала она слезливо.
— Не оставьте вы
меня, горемычную, Антон Иваныч! —
сказала Анна Павловна, — отобедайте здесь!
— Ах, да! Ну,
я вас не неволю. Кланяйтесь Федосье Петровне от
меня, —
скажите, что
я душевно огорчена ее печалью и сама бы навестила, да вот бог, дескать, и
мне послал горе — сына проводила.
—
Скажи этому господину, как придет, что
я, вставши, тотчас уехал на завод и ворочусь через три месяца.
— Что за дичь? От кого это? —
сказал Петр Иваныч, поглядев на подпись. — Василий Заезжалов! Заезжалов — хоть убей — не помню. Чего он хочет от
меня?
—
Я вытащил ленточку! —
сказал он вслух, сильно нахмурившись. Помолчав, пропустил еще несколько строк и читал...
— Василий! —
сказал он, — когда придет мой племянник, то не отказывай. Да поди узнай, занята ли здесь вверху комната, что отдавалась недавно, и если не занята, так
скажи, что
я оставляю ее за собой. А! это гостинцы! Ну что мы станем с ними делать?
— Мать твоя правду пишет, —
сказал он, — ты живой портрет покойного брата:
я бы узнал тебя на улице. Но ты лучше его. Ну,
я без церемонии буду продолжать бриться, а ты садись вот сюда — напротив, чтобы
я мог видеть тебя, и давай беседовать.
— Маменька, слава богу, здорова, кланяется вам, и тетушка Марья Павловна тоже, —
сказал робко Александр Федорыч. — Тетушка поручила
мне обнять вас… — Он встал и подошел к дяде, чтоб поцеловать его в щеку, или в голову, или в плечо, или, наконец, во что удастся.
— Ах, дядюшка! —
сказал Александр, — как
мне благодарить вас за эту заботливость?
—
Я только что из театра, —
сказал дядя, лежа на диване.
— Как жаль, что вы не
сказали мне давеча, дядюшка:
я бы пошел вместе с вами.
—
Я был в креслах, куда ж ты, на колени бы ко
мне сел? —
сказал Петр Иваныч, — вот завтра поди себе один.
— У
меня, дядюшка, много платья, —
сказал он, — шил Кенигштейн; он у нас на губернатора работает.
— Нужды нет, все-таки оно не годится, на днях
я завезу тебя к своему портному; но это пустяки. Есть о чем важнее поговорить. Скажи-ка, зачем ты сюда приехал?
— Попроще, как все, а не как профессор эстетики. Впрочем, этого вдруг растолковать нельзя; ты после сам увидишь. Ты, кажется, хочешь
сказать, сколько
я могу припомнить университетские лекции и перевести твои слова, что ты приехал сюда делать карьеру и фортуну, — так ли?
— Советовать — боюсь.
Я не ручаюсь за твою деревенскую натуру: выйдет вздор — станешь пенять на
меня; а мнение свое
сказать, изволь — не отказываюсь, ты слушай или не слушай, как хочешь. Да нет!
я не надеюсь на удачу. У вас там свой взгляд на жизнь: как переработаешь его? Вы помешались на любви, на дружбе, да на прелестях жизни, на счастье; думают, что жизнь только в этом и состоит: ах да ох! Плачут, хнычут да любезничают, а дела не делают… как
я отучу тебя от всего этого? — мудрено!
Знаешь, что
я тебе
скажу: не проси у
меня их: это всегда нарушает доброе согласие между порядочными людьми.
—
Я пришел посмотреть, как ты тут устроился, —
сказал дядя, — и поговорить о деле.
— Спрячь, спрячь свой секрет, —
сказал Петр Иваныч, —
я отвернусь. Ну, спрятал? А это что выпало? что это такое?
— Какая поэзия в том, что глупо? поэзия, например, в письме твоей тетки! желтый цветок, озеро, какая-то тайна… как
я стал читать —
мне так стало нехорошо, что и
сказать нельзя! чуть не покраснел, а уж
я ли не отвык краснеть!
— Это какая-то деревянная жизнь! —
сказал в сильном волнении Александр, — прозябание, а не жизнь! прозябать без вдохновенья, без слез, без жизни, без любви… […без вдохновенья, без слез, без жизни, без любви — из стихотворения А.С. Пушкина «К***» («
Я помню чудное мгновенье», 1825).]
— Нет: приятное развлечение, только не нужно слишком предаваться ему, а то выйдет вздор. От этого
я и боюсь за тебя. — Дядя покачал головой. —
Я почти нашел тебе место: ты ведь хочешь служить? —
сказал он.
— Нашел-таки случай! —
сказал дядя, вытирая щеку, — как это
я не остерегся! Ну, так слушай же.
Скажи, что ты знаешь, к чему чувствуешь себя способным.
— Нет, кажется, все, —
сказал Петр Иваныч, поглядев на обе страницы, — сначала описываешь Петербург, свои впечатления, а потом
меня.
— Дядюшка!
я умею ценить и чувствовать… —
сказал Александр и потянулся поцеловать его.
— Как можно послать такое письмо? —
сказал Александр, — «пиши пореже» — написать это человеку, который нарочно за сто шестьдесят верст приехал, чтобы
сказать последнее прости! «Советую то, другое, третье»… он не глупее
меня: он вышел вторым кандидатом.
— Извините, дядюшка:
я готов повиноваться, —
сказал Александр и тотчас запечатал письмо.
— Как тебе заблагорассудится. Жениха своего она заставит подозревать бог знает что; пожалуй, еще и свадьба разойдется, а отчего? оттого, что вы там рвали вместе желтые цветы… Нет, так дела не делаются. Ну, так ты по-русски писать можешь, — завтра поедем в департамент:
я уж говорил о тебе прежнему своему сослуживцу, начальнику отделения; он
сказал, что есть вакансия; терять времени нечего… Это что за кипу ты вытащил?
— Поздравляю тебя, давно бы ты
сказал: из тебя можно многое сделать. Давеча насказал
мне про политическую экономию, философию, археологию, бог знает про что еще, а о главном ни слова — скромность некстати.
Я тебе тотчас найду и литературное занятие.
— Подарить? — извольте, дядюшка, —
сказал Александр, которому польстило это требование дяди. — Не угодно ли,
я вам сделаю оглавление всех статей в хронологическом порядке?
— Александр, послушайся
меня, —
сказал дядя, вырывая у него бумаги, — не будешь краснеть после и
скажешь мне спасибо.
— Уж дал! А! —
сказал с досадой дядя, — тут отчасти
я виноват, что не предупредил тебя; да
я думал, что ты не до такой степени прост, чтоб через две недели знакомства давать деньги взаймы. Нечего делать, грех пополам, двенадцать с полтиной считай за
мной.
— Держи карман!
Я его знаю: за ним пропадает моих сто рублей с тех пор, как
я там служил. Он у всех берет. Теперь, если попросит, ты
скажи ему, что
я прошу его вспомнить мой должок — отстанет! а к столоначальнику не ходи.
— А ты
скажи ему, так, между прочим, в разговоре, что
я у тебя взял все деньги на сохранение, так и увидишь, склонен ли он к искренним излияниям и позовет ли когда-нибудь к себе в четверг.
Нет!
я не так начал! —
сказал он, сдвинув немного брови.
— Маменька будет вам… очень благодарна, дядюшка, и
я тоже… —
сказал Александр со вздохом, но уж не бросился обнимать дядю.
— А
я так удивляюсь, дядюшка, —
сказал Александр, — что вы прежде заметили бородавку на носу, чем дочь.
— Здравствуйте, дядюшка; ах, как
я рад, что вас вижу! —
сказал он и хотел обнять его, но тот успел уйти за стол.
— А! что ж редактор лжет? Он третьего дня
сказал мне, что ты ничего не делаешь — прямой журналист!
Я ж его, при встрече, отделаю…
— Нет, вы ему ничего не говорите, — перебил Александр, —
я ему еще не посылал своей работы, оттого он так и
сказал…