«Ах, матушки мои! — думаю во сне-то сама про себя, — что же это она уставила туда глаза?» Вот и я стала смотреть… смотрю: вдруг Сашенька и входит, такой печальный, подошел ко мне и говорит, да так, словно наяву говорит: «Прощайте, говорит, маменька,
я еду далеко, вон туда, — и указал на озеро, — и больше, говорит, не приеду».
Неточные совпадения
—
Я не столько для себя самой, сколько для тебя же отговариваю. Зачем ты
едешь? Искать счастья? Да разве тебе здесь нехорошо? разве мать день-деньской не думает о том, как бы угодить всем твоим прихотям? Конечно, ты в таких летах, что одни материнские угождения не составляют счастья; да
я и не требую этого. Ну, погляди вокруг себя: все смотрят тебе в глаза. А дочка Марьи Карповны, Сонюшка? Что… покраснел? Как она, моя голубушка — дай бог ей здоровья — любит тебя: слышь, третью ночь не спит!
— Эх, матушка Анна Павловна! да кого же
мне и любить-то, как не вас? Много ли у нас таких, как вы? Вы цены себе не знаете. Хлопот полон рот: тут и своя стройка вертится на уме. Вчера еще бился целое утро с подрядчиком, да все как-то не сходимся… а как, думаю, не
поехать?.. что она там, думаю, одна-то, без
меня станет делать? человек не молодой: чай, голову растеряет.
— Что за благодарность? ведь ты
мне родня?
я исполняю свой долг. Ну,
я теперь оденусь и
поеду; у
меня и служба и завод…
— Как тебе заблагорассудится. Жениха своего она заставит подозревать бог знает что; пожалуй, еще и свадьба разойдется, а отчего? оттого, что вы там рвали вместе желтые цветы… Нет, так дела не делаются. Ну, так ты по-русски писать можешь, — завтра
поедем в департамент:
я уж говорил о тебе прежнему своему сослуживцу, начальнику отделения; он сказал, что есть вакансия; терять времени нечего… Это что за кипу ты вытащил?
— Не сто́ите вы! заставить так долго ждать себя! — говорила Наденька, —
я два часа у решетки стояла: вообразите!
едет кто-то;
я думала — вы, и махнула платком, вдруг незнакомые, какой-то военный. И он махнул, такой дерзкий!..
— Что ж это с вами? А
я все жду да жду, думаю: что ж это значит, и сам не
едет и книжек французских не везет? Помните, вы обещали что-то: «Peau de chagrin», [«Шагреневая кожа» (1831) — роман Оноре Бальзака (1799–1850)] что ли? Жду, жду — нет! разлюбил, думаю, Александр Федорыч нас, право разлюбил.
— Грех вам бояться этого, Александр Федорыч!
Я люблю вас как родного; вот не знаю, как Наденька; да она еще ребенок: что смыслит? где ей ценить людей!
Я каждый день твержу ей: что это, мол, Александра Федорыча не видать, что не
едет? и все поджидаю. Поверите ли, каждый день до пяти часов обедать не садилась, все думала: вот подъедет. Уж и Наденька говорит иногда: «Что это, maman, кого вы ждете?
мне кушать хочется, и графу,
я думаю, тоже…»
— Он сейчас будет. Вообразите, он дал слово
мне и кузине достать непременно ложу на завтрашний спектакль, когда, говорят, нет никакой возможности… и теперь
поехал.
Я теперь независима, могу делать, что хочу,
поехать куда глаза глядят, а тогда ничто здесь не тронется с места без вашего приказания;
я сама буду связана вашей волей; но какая прекрасная цепь!
«Что, ежели
я не
поеду сегодня к Юлии?» — задал себе вопрос Александр, проснувшись на другой день поутру.
Вы никуда не уйдете от
меня:
поедете в деревню — и
я за вами, за границу — и
я туда же, всегда и везде.
«Что ж за важность, — думал он, идучи за ней, — что
я пойду? ведь
я так только… взгляну, как у них там, в беседке… отец звал же
меня; ведь
я мог бы идти прямо и открыто… но
я далек от соблазна, ей-богу, далек, и докажу это: вот нарочно пришел сказать, что
еду… хотя и не
еду никуда!
— Билет стоит пятнадцать рублей, — сказал Александр, — но
я охотно бы дал пятьдесят, чтоб не
ехать.
На все, в чем ты
меня сейчас обвинил, — сказал Петр Иваныч, подумав, — у
меня есть одно и главное оправдание: помнишь ли, когда ты явился сюда,
я, после пятиминутного разговора с тобой, советовал тебе
ехать назад?
— Куда ей, матушка, за этакого сокола! Жду не дождусь, как бы взглянуть: чай, красавец какой!
Я что-то смекаю, Анна Павловна: не высватал ли он там себе какую-нибудь княжну или графиню, да не
едет ли просить вашего благословения да звать на свадьбу?
— И! до
еды ли
мне теперь?
— Нет, нет, боже сохрани! — отвечала она, — он не велел себя будить. «Кушайте, говорит, одни: у
меня аппетиту нет;
я лучше усну, говорит: сон подкрепит
меня; разве вечером захочу». Так вы вот что сделайте, Антон Иваныч: уж не прогневайтесь на
меня, старуху:
я пойду затеплю лампадку да помолюсь, пока Сашенька почивает;
мне не до
еды; а вы откушайте одни.
А моя карьера, а фортуна?..
я только один отстал… да за что же? да почему же?» Он метался от тоски и не знал, как сказать матери о намерении
ехать.
— Что же
мне сказать? Тут,
я думаю, голос доктора важнее моего. Надо
ехать, если он советует.
— Хорошо;
я, пожалуй,
поеду в Москву.
— Напрасно ты думаешь, что эта жертва тяжела для
меня. Полно жить этой деревянной жизнью!
Я хочу отдохнуть, успокоиться; а где
я успокоюсь, как не наедине с тобой?.. Мы
поедем в Италию.
— Ты ничего не замечаешь? А то, что
я бросаю службу, дела — все, и
еду с ней в Италию.
Добчинский. Молодой, молодой человек; лет двадцати трех; а говорит совсем так, как старик: «Извольте, говорит,
я поеду и туда, и туда…» (размахивает руками),так это все славно. «Я, говорит, и написать и почитать люблю, но мешает, что в комнате, говорит, немножко темно».