Неточные совпадения
На кухне стряпали в трое рук, как будто на десятерых, хотя все господское семейство
только и состояло, что из Анны Павловны
да Александра Федорыча.
—
Да отстанешь ли ты от меня, окаянный? — говорила она плача, — что мелешь, дуралей! Свяжусь я с Прошкой! разве не видишь сам, что от него путного слова не добьешься?
только и знает, что лезет с ручищами…
— Вот еще выдумал! — накинулась на него Аграфена, — что ты меня всякому навязываешь, разве я какая-нибудь… Пошел вон отсюда! Много вашего брата, всякому стану вешаться на шею: не таковская! С тобой
только, этаким лешим, попутал, видно, лукавый за грехи мои связаться,
да и то каюсь… а то выдумал!
Разве что у начальника твоего или у какого-нибудь знатного
да богатого вельможи разгорятся на тебя зубы и он захочет выдать за тебя дочь — ну, тогда можно,
только отпиши: я кое-как дотащусь, посмотрю, чтоб не подсунули так какую-нибудь, лишь бы с рук сбыть: старую девку или дрянь.
— Советовать — боюсь. Я не ручаюсь за твою деревенскую натуру: выйдет вздор — станешь пенять на меня; а мнение свое сказать, изволь — не отказываюсь, ты слушай или не слушай, как хочешь.
Да нет! я не надеюсь на удачу. У вас там свой взгляд на жизнь: как переработаешь его? Вы помешались на любви, на дружбе,
да на прелестях жизни, на счастье; думают, что жизнь
только в этом и состоит: ах
да ох! Плачут, хнычут
да любезничают, а дела не делают… как я отучу тебя от всего этого? — мудрено!
— Полно! какая тут добродетель. От скуки там всякому мерзавцу рады: «Милости просим, кушай, сколько хочешь,
только займи как-нибудь нашу праздность, помоги убить время
да дай взглянуть на тебя — все-таки что-нибудь новое; а кушанья не пожалеем это нам здесь ровно ничего не стоит…» Препротивная добродетель!
—
Да, почти — вот
только две строки осталось, — сейчас дочитаю; а что? ведь тут секретов нет, иначе бы оно не валялось так…
— Прекрасно, прекрасно! — сказал ему через несколько дней Петр Иваныч. — Редактор предоволен,
только находит, что стиль не довольно строг; ну,
да с первого раза нельзя же всего требовать. Он хочет познакомиться с тобой. Ступай к нему завтра, часов в семь вечера: там он уж приготовил еще статью.
—
Да, я там за кустом сидел. Мне ведь
только и дела, что бегать за тобой
да подслушивать всякий вздор.
— Ты будешь любить, как и другие, ни глубже, ни сильнее; будешь также сдергивать и покрывало с тайн… но
только ты будешь верить в вечность и неизменность любви,
да об одном этом и думать, а вот это-то и глупо: сам себе готовишь горя более, нежели сколько бы его должно быть.
И не Александр сошел бы с ума от нее; один
только Петр Иваныч уцелеет:
да много ли таких?
Дремлю,
да и вижу во сне, что будто Игнатий докладывает о гостях,
только не поняла, о ком.
Как могущественно все настроивало ум к мечтам, сердце к тем редким ощущениям, которые во всегдашней, правильной и строгой жизни кажутся такими бесполезными, неуместными и смешными отступлениями…
да! бесполезными, а между тем в те минуты душа
только и постигает смутно возможность счастья, которого так усердно ищут в другое время и не находят.
Кругом тихо.
Только издали, с большой улицы, слышится гул от экипажей,
да по временам Евсей, устав чистить сапог, заговорит вслух: «Как бы не забыть: давеча в лавочке на грош уксусу взял
да на гривну капусты, завтра надо отдать, а то лавочник, пожалуй, в другой раз и не поверит — такая собака! Фунтами хлеб вешают, словно в голодный год, — срам! Ух, господи, умаялся. Вот
только дочищу этот сапог — и спать. В Грачах, чай, давно спят: не по-здешнему! Когда-то господь бог приведет увидеть…»
И
только. Но Александр редко заходил,
да и некогда было: утро на службе, после обеда до ночи у Любецких; оставалась ночь, а ночью он уходил в свой особенный, сотворенный им мир и продолжал творить.
Да притом не мешает же ведь соснуть немножко.
И все пропало; слышен был
только лошадиный топот,
да пыль облаком поднялась с дороги. Александр остался с Любецкой. Он молча смотрел на нее, как будто спрашивал глазами: «Что это значит?» Та не заставила долго ждать ответа.
—
Да почти каждый день, а иногда по два раза в один день; такой добрый, так полюбил нас… Ну вот, говорит Наденька: «Есть хочу
да и
только! пора за стол». — «А как Александр Федорыч, говорю я, будет?..» — «Не будет, говорит она, хотите пари, что не будет? нечего ждать…» — Любецкая резала Александра этими словами, как ножом.
Вот теперь далась ей эта езда! увидала раз графа верхом из окна и пристала ко мне: «хочу ездить»
да и
только!
— Нет: это уж давно доказано, что драться — глупость вообще;
да все дерутся; мало ли ослов? их не вразумишь. Я хочу
только доказать, что тебе именно драться не следует.
Требовать верности от жены — тут есть еще смысл: там заключено обязательство; от этого зависит часто существенное благосостояние семейства;
да и то нельзя требовать, чтоб она никого не любила… а можно
только требовать, чтоб она… того…
— Вот видишь ли? ты уж вполовину и вылечен.
Только правда ли это? ты, кажется, еще сердишься. Впрочем, презирай, презирай: это самое лучшее в твоем положении. Я хотел было сказать кое-что…
да нет…
—
Да так. Ведь страсть значит, когда чувство, влечение, привязанность или что-нибудь такое — достигло до той степени, где уж перестает действовать рассудок? Ну что ж тут благородного? я не понимаю; одно сумасшествие — это не по-человечески.
Да и зачем ты берешь одну
только сторону медали? я говорю про любовь — ты возьми и другую и увидишь, что любовь не дурная вещь. Вспомни-ка счастливые минуты: ты мне уши прожужжал…
— Ну, хорошо; возьмем несветские. Я уж доказывал тебе, не знаю
только, доказал ли, что к своей этой… как ее? Сашеньке, что ли? ты был несправедлив. Ты полтора года был у них в доме как свой: жил там с утра до вечера,
да еще был любим этой презренной девчонкой, как ты ее называешь. Кажется, это не презрения заслуживает…
—
Да, ты иногда обедывал у меня с ним,
только успел ли ты разглядеть хорошенько, что это за птица?
— Напротив, тут-то и будет. Если б ты влюбился, ты не мог бы притворяться, она сейчас бы заметила и пошла бы играть с вами с обоими в дураки. А теперь…
да ты мне взбеси
только Суркова: уж я знаю его, как свои пять пальцев. Он, как увидит, что ему не везет, не станет тратить деньги даром, а мне это
только и нужно… Слушай, Александр, это очень важно для меня: если ты это сделаешь — помнишь две вазы, что понравились тебе на заводе? они — твои:
только пьедестал ты сам купи.
— Я хотела просить и его; нас
только трое: я с кузиной,
да…
— Не стоит благодарности.
Да не хочешь ли в мою ложу? нас
только двое с женой: ты же давно с ней не видался: поволочился бы.
— И одет-то теперь плохо, — заметил дядя. —
Да будто тебе
только и надобно?
— Так, ничего. Вздумали поддеть меня! А называли когда-то неглупым человеком! хотите играть мной, как мячиком, — это обидно! Не век же быть юношей. К чему-нибудь
да пригодилась школа, которую я прошел. Как вы пустились ораторствовать! будто у меня нет глаз? Вы
только устроили фокус, а я смотрел.
«Один я
только…
да что же я такое?»
— Зачем вам читать Байрона? — продолжал он, — может быть, жизнь ваша протечет тихо, как этот ручей: видите, как он мал, мелок; он не отразит ни целого неба в себе, ни туч; на берегах его нет ни скал, ни пропастей; он бежит игриво; чуть-чуть лишь легкая зыбь рябит его поверхность; отражает он
только зелень берегов, клочок неба
да маленькие облака…
«Ладно, ладно! — возражал на это Костяков, — вот женитесь, так увидите. Я сам, бывало,
только бы играть с молодыми девками
да бабами, а как пришла пора к венцу, словно кол в голову вбили: так кто-то и пихал жениться!»
— Пятнадцать! — закричал Костяков, всплеснув руками, — вот мошенники! анафемы! ездят сюда надувать нас, обирать деньги. Дармоеды проклятые! Не ездите, Александр Федорыч, плюньте! Добро бы вещь какая-нибудь: взял бы домой, на стол поставил или съел; а то послушал
только,
да и на: плати пятнадцать рублев! За пятнадцать рублев можно жеребенка купить.
—
Да, правда;
только там судьбе не над чем забавляться, больше забавляюсь я над нею: смотришь, то рыба сорвется с удочки, когда уж протянул к ней руку, то дождь пойдет, когда собрался за город, или погода хороша,
да самому не хочется… ну и смешно…
—
Да! а что сделали? представили мне жизнь в самой безобразной наготе, и в какие лета? когда я должен был понимать ее
только с светлой стороны.
— Кто ж тебя знал! Видишь, ведь ты какой прыткий: я думал, что ты от этого будешь
только снисходительнее к ним. Я вот знаю их,
да не возненавидел…
Я виноват, что ты, едучи сюда, воображал, что здесь все цветы желтые, любовь
да дружба; что люди
только и делают, что одни пишут стихи, другие слушают
да изредка, так, для разнообразия, примутся за прозу?..
Пронесся. Опять безмолвие. Все суетится и прячется;
только глупый баран не предчувствует ничего: он равнодушно жует свою жвачку, стоя посреди улицы, и глядит в одну сторону, не понимая общей тревоги;
да перышко с соломинкой, кружась по дороге, силятся поспеть за вихрем.
Александр молча подал ему руку. Антон Иваныч пошел посмотреть, все ли вытащили из кибитки, потом стал сзывать дворню здороваться с барином. Но все уже толпились в передней и в сенях. Он всех расставил в порядке и учил, кому как здороваться: кому поцеловать у барина руку, кому плечо, кому
только полу платья, и что говорить при этом. Одного парня совсем прогнал, сказав ему: «Ты поди прежде рожу вымой
да нос утри».
— Она… говорят, многим помогает… Она
только пошепчет на воду
да подышит на спящего человека — все и пройдет.
А моя карьера, а фортуна?.. я
только один отстал…
да за что же?
да почему же?» Он метался от тоски и не знал, как сказать матери о намерении ехать.
—
Да… она… так, как, знаете, все девицы, — отвечал Александр, — ничего не сказала,
только покраснела; а когда я взял ее за руку, так пальцы ее точно играли на фортепьяно в моей руке… будто дрожали.
—
Да! — продолжал Петр Иваныч, — в тридцать с небольшим лет — коллежский советник, хорошее казенное содержание, посторонними трудами зарабатываешь много денег,
да еще вовремя женишься на богатой…
Да, Адуевы делают свое дело! Ты весь в меня,
только недостает боли в пояснице…