Неточные совпадения
Один из «пророков» разобрал стихи публично на лекции и сказал,
что «в них преобладает элемент живописи, обилие образов и музыкальность, но нет глубины и мало
силы», однако предсказывал,
что с летами это придет, поздравил автора тоже с талантом и советовал «беречь и лелеять музу», то
есть заняться серьезно.
Через неделю после того он шел с поникшей головой за гробом Наташи, то читая себе проклятия за то,
что разлюбил ее скоро, забывал подолгу и почасту, не берег, то утешаясь тем,
что он не властен
был в своей любви,
что сознательно он никогда не огорчил ее,
был с нею нежен, внимателен,
что, наконец, не в нем, а в ней недоставало материала, чтоб поддержать неугасимое пламя,
что она уснула в своей любви и уже никогда не выходила из тихого сна, не будила и его,
что в ней не
было признака страсти, этого бича, которым подгоняется жизнь, от которой рождается благотворная
сила, производительный труд…
— Так и
быть, — сказала она, — я
буду управлять, пока
силы есть. А то, пожалуй, дядюшка так управит,
что под опеку попадешь! Да
чем ты станешь жить? Странный ты человек!
— Прежде всего…
силой моей воли, сознанием безобразия… — начал
было он говорить, выпрямляясь, — нет, нет, — должен
был сейчас же сознаться, — это пришло после всего, а прежде
чем?
Чтобы уже довершить над собой победу, о которой он, надо правду сказать, хлопотал из всех
сил, не спрашивая себя только,
что кроется под этим рвением: искреннее ли намерение оставить Веру в покое и уехать или угодить ей, принести «жертву»,
быть «великодушным», — он обещал бабушке поехать с ней с визитами и даже согласился появиться среди ее городских гостей, которые приедут в воскресенье «на пирог».
Утром он встал бодрый, веселый, трепещущий
силой, негой, надеждами — и отчего все это? Оттого,
что письмо
было от попадьи!
Она ласково подала ему руку и сказала,
что рада его видеть, именно в эту минуту, когда у ней покойнее на сердце. Она, в эти дни, после свидания с Марком, вообще старалась казаться покойной, и дома, за обедом, к которому являлась каждый день, она брала над собой невероятную
силу, говорила со всеми, даже шутила иногда, старалась
есть.
Он ходил по дому, по саду, по деревне и полям, точно сказочный богатырь, когда
был в припадке счастья, и столько
силы носил в своей голове, сердце, во всей нервной системе,
что все цвело и радовалось в нем.
Тогда казалось ему,
что он любил Веру такой любовью, какою никто другой не любил ее, и сам смело требовал от нее такой же любви и к себе, какой она не могла дать своему идолу, как бы страстно ни любила его, если этот идол не носил в груди таких же
сил, такого же огня и, следовательно, такой же любви, какая
была заключена в нем и рвалась к ней.
— Дайте мне
силу не ходить туда! — почти крикнула она… — Вот вы то же самое теперь испытываете,
что я: да? Ну, попробуйте завтра усидеть в комнате, когда я
буду гулять в саду одна… Да нет, вы усидите! Вы сочинили себе страсть, вы только умеете красноречиво говорить о ней, завлекать, играть с женщиной! Лиса, лиса! вот я вас за это, постойте, еще не то
будет! — с принужденным смехом и будто шутя, но горячо говорила она, впуская опять ему в плечо свои тонкие пальцы.
— Умереть, умереть! зачем мне это? Помогите мне жить, дайте той прекрасной страсти, от которой «тянутся какие-то лучи на всю жизнь…». Дайте этой жизни, где она? Я, кроме огрызающегося тигра, не вижу ничего… Говорите, научите или воротите меня назад, когда у меня еще
была сила! А вы — «бабушке сказать»! уложить ее в гроб и меня с ней!.. Это,
что ли, средство? Или учите не ходить туда, к обрыву… Поздно!
И жертвы
есть, — по мне это не жертвы, но я назову вашим именем, я останусь еще в этом болоте, не знаю сколько времени,
буду тратить
силы вот тут — но не для вас, а прежде всего для себя, потому
что в настоящее время это стало моей жизнью, — и я
буду жить, пока
буду счастлив, пока
буду любить.
«Где взять
силы — нет ее ни уйти, ни удержать его! все кончено! — думала она. — Если б удержала —
что будет? не жизнь, а две жизни, как две тюрьмы, разделенные вечной решеткой…»
То,
что в другой
было бы жеманством, мелким страхом или тупоумием, то в вас —
сила, женская крепость.
Он едва говорил, перемогая с медвежьей
силой внутреннюю муку, чтоб она не заметила,
что было в нем самом.
Ей прежде всего бросилась в глаза — зыбкость, односторонность, пробелы, местами будто умышленная ложь пропаганды, на которую тратились живые
силы, дарования, бойкий ум и ненасытная жажда самолюбия и самонадеянности, в ущерб простым и очевидным, готовым уже правдам жизни, только потому, как казалось ей,
что они
были готовые.
Новое учение не давало ничего, кроме того,
что было до него: ту же жизнь, только с уничижениями, разочарованиями, и впереди обещало — смерть и тлен. Взявши девизы своих добродетелей из книги старого учения, оно обольстилось буквою их, не вникнув в дух и глубину, и требовало исполнения этой «буквы» с такою злобой и нетерпимостью, против которой остерегало старое учение. Оставив себе одну животную жизнь, «новая
сила» не создала, вместо отринутого старого, никакого другого, лучшего идеала жизни.
Она
была счастлива — и вот причина ее экстаза, замеченного Татьяной Марковной и Райским. Она чувствовала,
что сила ее действует пока еще только на внешнюю его жизнь, и надеялась,
что, путем неусыпного труда, жертв, она мало-помалу совершит чудо — и наградой ее
будет счастье женщины —
быть любимой человеком, которого угадало ее сердце.
В ожидании какого-нибудь серьезного труда, какой могла дать ей жизнь со временем, по ее уму и
силам, она положила не избегать никакого дела, какое представится около нее, как бы оно просто и мелко ни
было, — находя,
что, под презрением к мелкому, обыденному делу и под мнимым ожиданием или изобретением какого-то нового, еще небывалого труда и дела, кроется у большей части просто лень или неспособность, или, наконец, больное и смешное самолюбие — ставить самих себя выше своего ума и
сил.
«А когда после? — спрашивала она себя, медленно возвращаясь наверх. — Найду ли я
силы написать ему сегодня до вечера? И
что напишу? Все то же: „Не могу, ничего не хочу, не осталось в сердце ничего…“ А завтра он
будет ждать там, в беседке. Обманутое ожидание раздражит его, он повторит вызов выстрелами, наконец, столкнется с людьми, с бабушкой!.. Пойти самой, сказать ему,
что он поступает „нечестно и нелогично“… Про великодушие нечего ему говорить: волки не знают его!..»
Она представила себе,
что должен еще перенести этот, обожающий ее друг, при свидании с героем волчьей ямы, творцом ее падения, разрушителем ее будущности! Какой
силой воли и самообладания надо обязать его, чтобы встреча их на дне обрыва не
была встречей волка с медведем?
— Бабушка! — заключила Вера, собравшись опять с
силами. — Я ничего не хочу! Пойми одно: если б он каким-нибудь чудом переродился теперь, стал тем,
чем я хотела прежде чтоб он
был, — если б стал верить во все, во
что я верю, — полюбил меня, как я… хотела любить его, — и тогда я не обернулась бы на его зов…
Она инстинктивно чувствовала,
что его
сила, которую она отличила и полюбила в нем, —
есть общечеловеческая
сила, как и любовь ее к нему
была — не исключительное, не узкое пристрастие, а тоже общечеловеческое чувство.
Теперь, наблюдая Тушина ближе и совершенно бескорыстно, Райский решил,
что эта мнимая «ограниченность»
есть не
что иное, как равновесие
силы ума с суммою тех качеств, которые составляют
силу души и воли,
что и то, и другое, и третье слито у него тесно одно с другим и ничто не выдается, не просится вперед, не сверкает, не ослепляет, а тянет к себе медленно, но прочно.
Он подошел к столу, пристально поглядел в листки, в написанное им предисловие, вздохнул, покачал головой и погрузился в какое-то, должно
быть, тяжелое раздумье. «
Что я делаю! На
что трачу время и
силы? Еще год пропал! Роман!» — шептал он с озлоблением.
Для романа — нужно… другое, а главное — годы времени! Я не пожалел бы трудов; и на время не поскупился бы, если б
был уверен,
что моя
сила — в пере!
Неточные совпадения
Неправильный, небрежный лепет, // Неточный выговор речей // По-прежнему сердечный трепет // Произведут в груди моей; // Раскаяться во мне нет
силы, // Мне галлицизмы
будут милы, // Как прошлой юности грехи, // Как Богдановича стихи. // Но полно. Мне пора заняться // Письмом красавицы моей; // Я слово дал, и
что ж? ей-ей, // Теперь готов уж отказаться. // Я знаю: нежного Парни // Перо не в моде в наши дни.
Странное дело! оттого ли,
что честолюбие уже так сильно
было в них возбуждено; оттого ли,
что в самых глазах необыкновенного наставника
было что-то говорящее юноше: вперед! — это слово, производящее такие чудеса над русским человеком, — то ли, другое ли, но юноша с самого начала искал только трудностей, алча действовать только там, где трудно, где нужно
было показать бóльшую
силу души.
Известно,
что есть много на свете таких лиц, над отделкою которых натура недолго мудрила, не употребляла никаких мелких инструментов, как-то: напильников, буравчиков и прочего, но просто рубила со своего плеча: хватила топором раз — вышел нос, хватила в другой — вышли губы, большим сверлом ковырнула глаза и, не обскобливши, пустила на свет, сказавши: «Живет!» Такой же самый крепкий и на диво стаченный образ
был у Собакевича: держал он его более вниз,
чем вверх, шеей не ворочал вовсе и в
силу такого неповорота редко глядел на того, с которым говорил, но всегда или на угол печки, или на дверь.
Мужчины почтенных лет, между которыми сидел Чичиков, спорили громко, заедая дельное слово рыбой или говядиной, обмакнутой нещадным образом в горчицу, и спорили о тех предметах, в которых он даже всегда принимал участие; но он
был похож на какого-то человека, уставшего или разбитого дальней дорогой, которому ничто не лезет на ум и который не в
силах войти ни во
что.
— Попробую, приложу старанья, сколько хватит
сил, — сказал Хлобуев. И в голосе его
было заметно ободренье, спина распрямилась, и голова приподнялась, как у человека, которому светит надежда. — Вижу,
что вас Бог наградил разуменьем, и вы знаете иное лучше нас, близоруких людей.