Неточные совпадения
Прибавьте,
что он
был юноша отчасти уже нашего последнего времени, то
есть честный по природе своей, требующий правды, ищущий ее и верующий в нее, а уверовав, требующий немедленного участия в ней всею
силой души своей, требующий скорого подвига, с непременным желанием хотя бы всем пожертвовать для этого подвига, даже жизнью.
Хотя, к несчастию, не понимают эти юноши,
что жертва жизнию
есть, может
быть, самая легчайшая изо всех жертв во множестве таких случаев и
что пожертвовать, например, из своей кипучей юностью жизни пять-шесть лет на трудное, тяжелое учение, на науку, хотя бы для того только, чтобы удесятерить в себе
силы для служения той же правде и тому же подвигу, который излюбил и который предложил себе совершить, — такая жертва сплошь да рядом для многих из них почти совсем не по
силам.
— Об этом, конечно, говорить еще рано. Облегчение не
есть еще полное исцеление и могло произойти и от других причин. Но если
что и
было, то ничьею
силой, кроме как Божиим изволением. Все от Бога. Посетите меня, отец, — прибавил он монаху, — а то не во всякое время могу: хвораю и знаю,
что дни мои сочтены.
— Деятельной любви? Вот и опять вопрос, и такой вопрос, такой вопрос! Видите, я так люблю человечество,
что, верите ли, мечтаю иногда бросить все, все,
что имею, оставить Lise и идти в сестры милосердия. Я закрываю глаза, думаю и мечтаю, и в эти минуты я чувствую в себе непреодолимую
силу. Никакие раны, никакие гнойные язвы не могли бы меня испугать. Я бы перевязывала и обмывала собственными руками, я
была бы сиделкой у этих страдальцев, я готова целовать эти язвы…
Но предрекаю,
что в ту даже самую минуту, когда вы
будете с ужасом смотреть на то,
что, несмотря на все ваши усилия, вы не только не подвинулись к цели, но даже как бы от нее удалились, — в ту самую минуту, предрекаю вам это, вы вдруг и достигнете цели и узрите ясно над собою чудодейственную
силу Господа, вас все время любившего и все время таинственно руководившего.
Иностранный преступник, говорят, редко раскаивается, ибо самые даже современные учения утверждают его в мысли,
что преступление его не
есть преступление, а лишь восстание против несправедливо угнетающей
силы.
Справедливо и то,
что было здесь сейчас сказано,
что если бы действительно наступил суд церкви, и во всей своей
силе, то
есть если бы все общество обратилось лишь в церковь, то не только суд церкви повлиял бы на исправление преступника так, как никогда не влияет ныне, но, может
быть, и вправду самые преступления уменьшились бы в невероятную долю.
— А
что ты думаешь, застрелюсь, как не достану трех тысяч отдать? В том-то и дело,
что не застрелюсь. Не в
силах теперь, потом, может
быть, а теперь я к Грушеньке пойду… Пропадай мое сало!
— Гм. Вероятнее,
что прав Иван. Господи, подумать только о том, сколько отдал человек веры, сколько всяких
сил даром на эту мечту, и это столько уж тысяч лет! Кто же это так смеется над человеком? Иван? В последний раз и решительно:
есть Бог или нет? Я в последний раз!
Сам Ришар свидетельствует,
что в те годы он, как блудный сын в Евангелии, желал ужасно
поесть хоть того месива, которое давали откармливаемым на продажу свиньям, но ему не давали даже и этого и били, когда он крал у свиней, и так провел он все детство свое и всю юность, до тех пор пока возрос и, укрепившись в
силах, пошел сам воровать.
Там
есть, между прочим, один презанимательный разряд грешников в горящем озере: которые из них погружаются в это озеро так,
что уж и выплыть более не могут, то «тех уже забывает Бог» — выражение чрезвычайной глубины и
силы.
Если бы возможно
было помыслить, лишь для пробы и для примера,
что три эти вопроса страшного духа бесследно утрачены в книгах и
что их надо восстановить, вновь придумать и сочинить, чтоб внести опять в книги, и для этого собрать всех мудрецов земных — правителей, первосвященников, ученых, философов, поэтов — и задать им задачу: придумайте, сочините три вопроса, но такие, которые мало того,
что соответствовали бы размеру события, но и выражали бы сверх того, в трех словах, в трех только фразах человеческих, всю будущую историю мира и человечества, — то думаешь ли ты,
что вся премудрость земли, вместе соединившаяся, могла бы придумать хоть что-нибудь подобное по
силе и по глубине тем трем вопросам, которые действительно
были предложены тебе тогда могучим и умным духом в пустыне?
И если за тобою во имя хлеба небесного пойдут тысячи и десятки тысяч, то
что станется с миллионами и с десятками тысяч миллионов существ, которые не в
силах будут пренебречь хлебом земным для небесного?
И вот вместо твердых основ для успокоения совести человеческой раз навсегда — ты взял все,
что есть необычайного, гадательного и неопределенного, взял все,
что было не по
силам людей, а потому поступил как бы и не любя их вовсе, — и это кто же: тот, который пришел отдать за них жизнь свою!
И неужели ты в самом деле мог допустить хоть минуту,
что и людям
будет под
силу подобное искушение?
Видишь: предположи,
что нашелся хотя один из всех этих желающих одних только материальных и грязных благ — хоть один только такой, как мой старик инквизитор, который сам
ел коренья в пустыне и бесновался, побеждая плоть свою, чтобы сделать себя свободным и совершенным, но однако же, всю жизнь свою любивший человечество и вдруг прозревший и увидавший,
что невелико нравственное блаженство достигнуть совершенства воли с тем, чтобы в то же время убедиться,
что миллионы остальных существ Божиих остались устроенными лишь в насмешку,
что никогда не в
силах они
будут справиться со своею свободой,
что из жалких бунтовщиков никогда не выйдет великанов для завершения башни,
что не для таких гусей великий идеалист мечтал о своей гармонии.
—
Есть такая
сила,
что все выдержит! — с холодною уже усмешкою проговорил Иван.
К самому же Федору Павловичу он не чувствовал в те минуты никакой даже ненависти, а лишь любопытствовал почему-то изо всех
сил: как он там внизу ходит,
что он примерно там у себя теперь должен делать, предугадывал и соображал, как он должен
был там внизу заглядывать в темные окна и вдруг останавливаться среди комнаты и ждать, ждать — не стучит ли кто.
Услышав, рассердился и выбранил храм Божий, однако задумался: догадался сразу,
что болен опасно и
что потому-то родительница и посылает его, пока
силы есть, поговеть и причаститься.
Потом уж сам постиг и вполне догадался,
что, может
быть, вовсе я ее и не любил с такою
силой, а только чтил ее ум и характер возвышенный,
чего не могло не
быть.
— Знаю,
что наступит рай для меня, тотчас же и наступит, как объявлю. Четырнадцать лет
был во аде. Пострадать хочу. Приму страдание и жить начну. Неправдой свет пройдешь, да назад не воротишься. Теперь не только ближнего моего, но и детей моих любить не смею. Господи, да ведь поймут же дети, может
быть,
чего стоило мне страдание мое, и не осудят меня! Господь не в
силе, а в правде.
Главное в том,
что ничего-то он не мог разгадать из ее намерений; выманить же лаской или
силой не
было тоже возможности: не далась бы ни за
что, а только бы рассердилась и отвернулась от него вовсе, это он ясно тогда понимал.
Конечно, он хотел только глянуть с крылечка, потому
что ходить
был не в
силах, боль в пояснице и в правой ноге
была нестерпимая.
«
Что с ним?» — мельком подумал Митя и вбежал в комнату, где плясали девки. Но ее там не
было. В голубой комнате тоже не
было; один лишь Калганов дремал на диване. Митя глянул за занавесы — она
была там. Она сидела в углу, на сундуке, и, склонившись с руками и с головой на подле стоявшую кровать, горько плакала, изо всех
сил крепясь и скрадывая голос, чтобы не услышали. Увидав Митю, она поманила его к себе и, когда тот подбежал, крепко схватила его за руку.
И
что, стало
быть, какова же
была сила, решимость, хладнокровие и расчетливость человека даже в такой момент… и проч., и проч.
— Черный нос, значит, из злых, из цепных, — важно и твердо заметил Коля, как будто все дело
было именно в щенке и в его черном носе. Но главное
было в том,
что он все еще изо всех
сил старался побороть в себе чувство, чтобы не заплакать как «маленький», и все еще не мог побороть. — Подрастет, придется посадить на цепь, уж я знаю.
И Алеша с увлечением, видимо сам только
что теперь внезапно попав на идею, припомнил, как в последнем свидании с Митей, вечером, у дерева, по дороге к монастырю, Митя, ударяя себя в грудь, «в верхнюю часть груди», несколько раз повторил ему,
что у него
есть средство восстановить свою честь,
что средство это здесь, вот тут, на его груди… «Я подумал тогда,
что он, ударяя себя в грудь, говорил о своем сердце, — продолжал Алеша, — о том,
что в сердце своем мог бы отыскать
силы, чтобы выйти из одного какого-то ужасного позора, который предстоял ему и о котором он даже мне не смел признаться.
В тот же день вечером он бьет себя по груди, именно по верхней части груди, где эта ладонка, и клянется брату,
что у него
есть средство не
быть подлецом, но
что все-таки он останется подлецом, ибо предвидит,
что не воспользуется средством, не хватит
силы душевной, не хватит характера.
Отец, докажи мне,
что я должен любить тебя?“ — и если этот отец в
силах и в состоянии
будет ответить и доказать ему, — то вот и настоящая нормальная семья, не на предрассудке лишь мистическом утверждающаяся, а на основаниях разумных, самоотчетных и строго гуманных.
Затем предоставлено
было слово самому подсудимому. Митя встал, но сказал немного. Он
был страшно утомлен и телесно, и духовно. Вид независимости и
силы, с которым он появился утром в залу, почти исчез. Он как будто что-то пережил в этот день на всю жизнь, научившее и вразумившее его чему-то очень важному,
чего он прежде не понимал. Голос его ослабел, он уже не кричал, как давеча. В словах его послышалось что-то новое, смирившееся, побежденное и приникшее.
Неточные совпадения
Неправильный, небрежный лепет, // Неточный выговор речей // По-прежнему сердечный трепет // Произведут в груди моей; // Раскаяться во мне нет
силы, // Мне галлицизмы
будут милы, // Как прошлой юности грехи, // Как Богдановича стихи. // Но полно. Мне пора заняться // Письмом красавицы моей; // Я слово дал, и
что ж? ей-ей, // Теперь готов уж отказаться. // Я знаю: нежного Парни // Перо не в моде в наши дни.
Странное дело! оттого ли,
что честолюбие уже так сильно
было в них возбуждено; оттого ли,
что в самых глазах необыкновенного наставника
было что-то говорящее юноше: вперед! — это слово, производящее такие чудеса над русским человеком, — то ли, другое ли, но юноша с самого начала искал только трудностей, алча действовать только там, где трудно, где нужно
было показать бóльшую
силу души.
Известно,
что есть много на свете таких лиц, над отделкою которых натура недолго мудрила, не употребляла никаких мелких инструментов, как-то: напильников, буравчиков и прочего, но просто рубила со своего плеча: хватила топором раз — вышел нос, хватила в другой — вышли губы, большим сверлом ковырнула глаза и, не обскобливши, пустила на свет, сказавши: «Живет!» Такой же самый крепкий и на диво стаченный образ
был у Собакевича: держал он его более вниз,
чем вверх, шеей не ворочал вовсе и в
силу такого неповорота редко глядел на того, с которым говорил, но всегда или на угол печки, или на дверь.
Мужчины почтенных лет, между которыми сидел Чичиков, спорили громко, заедая дельное слово рыбой или говядиной, обмакнутой нещадным образом в горчицу, и спорили о тех предметах, в которых он даже всегда принимал участие; но он
был похож на какого-то человека, уставшего или разбитого дальней дорогой, которому ничто не лезет на ум и который не в
силах войти ни во
что.
— Попробую, приложу старанья, сколько хватит
сил, — сказал Хлобуев. И в голосе его
было заметно ободренье, спина распрямилась, и голова приподнялась, как у человека, которому светит надежда. — Вижу,
что вас Бог наградил разуменьем, и вы знаете иное лучше нас, близоруких людей.