Неточные совпадения
Внутренний результат дум о «ложном положении»
был довольно сходен с тем, который я вывел из разговоров двух нянюшек. Я чувствовал себя свободнее от общества, которого вовсе не знал, чувствовал,
что, в сущности, я оставлен на собственные свои
силы, и с несколько детской заносчивостью думал,
что покажу себя Алексею Николаевичу с товарищами.
Встарь бывала, как теперь в Турции, патриархальная, династическая любовь между помещиками и дворовыми. Нынче нет больше на Руси усердных слуг, преданных роду и племени своих господ. И это понятно. Помещик не верит в свою власть, не думает,
что он
будет отвечать за своих людей на Страшном судилище Христовом, а пользуется ею из выгоды. Слуга не верит в свою подчиненность и выносит насилие не как кару божию, не как искус, — а просто оттого,
что он беззащитен;
сила солому ломит.
Мы не знали всей
силы того, с
чем вступали в бой, но бой приняли.
Сила сломила в нас многое, но не она нас сокрушила, и ей мы не сдались несмотря на все ее удары. Рубцы, полученные от нее, почетны, — свихнутая нога Иакова
была знамением того,
что он боролся ночью с богом.
Разумеется, мой отец не ставил его ни в грош, он
был тих, добр, неловок, литератор и бедный человек, — стало, по всем условиям стоял за цензом; но его судорожную смешливость он очень хорошо заметил. В
силу чего он заставлял его смеяться до того,
что все остальные начинали, под его влиянием, тоже как-то неестественно хохотать. Виновник глумления, немного улыбаясь, глядел тогда на нас, как человек смотрит на возню щенят.
Атеизм Химика шел далее теологических сфер. Он считал Жофруа Сент-Илера мистиком, а Окена просто поврежденным. Он с тем пренебрежением, с которым мой отец сложил «Историю» Карамзина, закрыл сочинения натурфилософов. «Сами выдумали первые причины, духовные
силы, да и удивляются потом,
что их ни найти, ни понять нельзя». Это
был мой отец в другом издании, в ином веке и иначе воспитанный.
Посмотрев Миньону и решившись еще раз прийти ее посмотреть вечером, мы отправились обедать к «Яру». У меня
был золотой, и у Огарева около того же. Мы тогда еще
были совершенные новички и потому, долго обдумывая, заказали ouka au shampagne, [уху на шампанском (фр.).] бутылку рейнвейна и какой-то крошечной дичи, в
силу чего мы встали из-за обеда, ужасно дорогого, совершенно голодные и отправились опять смотреть Миньону.
— Не сердитесь, у меня нервы расстроены; я все понимаю, идите вашей дорогой, для вас нет другой, а если б
была, вы все
были бы не те. Я знаю это, но не могу пересилить страха, я так много перенесла несчастий,
что на новые недостает
сил. Смотрите, вы ни слова не говорите Ваде об этом, он огорчится,
будет меня уговаривать… вот он, — прибавила старушка, поспешно утирая слезы и прося еще раз взглядом, чтоб я молчал.
В ней
было изображено,
что государь, рассмотрев доклад комиссии и взяв в особенное внимание молодые лета преступников, повелел под суд нас не отдавать, а объявить нам,
что по закону следовало бы нас, как людей, уличенных в оскорблении величества пением возмутительных песен, — лишить живота; а в
силу других законов сослать на вечную каторжную работу.
Уставили мою коляску на небольшом дощанике, и мы поплыли. Погода, казалось, утихла; татарин через полчаса поднял парус, как вдруг утихавшая буря снова усилилась. Нас понесло с такой
силой,
что, нагнав какое-то бревно, мы так в него стукнулись,
что дрянной паром проломился и вода разлилась по палубе. Положение
было неприятное; впрочем, татарин сумел направить дощаник на мель.
Канцелярия
была без всякого сравнения хуже тюрьмы. Не матерьяльная работа
была велика, а удушающий, как в собачьем гроте, воздух этой затхлой среды и страшная, глупая потеря времени, вот
что делало канцелярию невыносимой. Аленицын меня не теснил, он
был даже вежливее,
чем я ожидал, он учился в казанской гимназии и в
силу этого имел уважение к кандидату Московского университета.
«Ты, мол, в чужой деревне не дерись», — говорю я ему, да хотел так, то
есть, пример сделать, тычка ему дать, да спьяну,
что ли, или нечистая
сила, — прямо ему в глаз — ну, и попортил, то
есть, глаз, а он со старостой церковным сейчас к становому, — хочу, дескать, суд по форме.
«Я не стыжусь тебе признаться, — писал мне 26 января 1838 один юноша, —
что мне очень горько теперь. Помоги мне ради той жизни, к которой призвал меня, помоги мне своим советом. Я хочу учиться, назначь мне книги, назначь
что хочешь, я употреблю все
силы, дай мне ход, — на тебе
будет грех, если ты оттолкнешь меня».
Меня стало теснить присутствие старика, мне
было с ним неловко, противно. Не то чтоб я чувствовал себя неправым перед граждански-церковным собственником женщины, которая его не могла любить и которую он любить
был не в
силах, но моя двойная роль казалась мне унизительной: лицемерие и двоедушие — два преступления, наиболее чуждые мне. Пока распахнувшаяся страсть брала верх, я не думал ни о
чем; но когда она стала несколько холоднее, явилось раздумье.
Ехать назад
было возможно, но я чувствовал,
что у меня не
было силы ехать назад.
Он
был тогда во всей
силе своего развития; вскоре приходилось и ему пройти скорбным испытанием; минутами он будто чувствовал,
что беда возле, но еще мог отворачиваться и принимать за мечту занесенную руку судьбы.
Я
был тогда во всей
силе развития, моя предшествовавшая жизнь дала мне такие залоги и такие испытания,
что я смело шел от вас с опрометчивой самонадеянностью, с надменным доверием к жизни.
Ну, пришло новое царствование, Орлов, видите, в
силе, то
есть я не знаю, насколько это правда… так думают, по крайней мере; знают,
что он мой наследник, и внучка-то меня любит, ну, вот и пошла такая дружба — опять готовы подавать шубу и калоши.
13 апреля. «Любовь!.. Где ее
сила? Я, любя, нанес оскорбление. Она, еще больше любя, не может стереть оскорбление.
Что же после этого может человек для человека?
Есть развития, для которых нет прошедшего, оно в них живо и не проходит… они не гнутся, а ломятся, они падают падением другого и не могут сладить с собой».
С посредственными способностями, без большого размаха можно
было бы еще сладить. Но, по несчастью, у этих психически тонко развитых, но мягких натур большею частию
сила тратится на то, чтоб ринуться вперед, а на то, чтоб продолжать путь, ее и нет. Издали образование, развитие представляются им с своей поэтической стороны, ее-то они и хотели бы захватить, забывая,
что им недостает всей технической части дела — doigte, [умения (фр.).] без которого инструмент все-таки не покоряется.
Новые друзья приняли нас горячо, гораздо лучше,
чем два года тому назад. В их главе стоял Грановский — ему принадлежит главное место этого пятилетия. Огарев
был почти все время в чужих краях. Грановский заменял его нам, и лучшими минутами того времени мы обязаны ему. Великая
сила любви лежала в этой личности. Со многими я
был согласнее в мнениях, но с ним я
был ближе — там где-то, в глубине души.
После Июньских дней я видел,
что революция побеждена, но верил еще в побежденных, в падших, верил в чудотворную
силу мощей, в их нравственную могучесть. В Женеве я стал понимать яснее и яснее,
что революция не только побеждена, но
что она должна
была быть побежденной.
Глупо или притворно
было бы в наше время денежного неустройства пренебрегать состоянием. Деньги — независимость,
сила, оружие. А оружие никто не бросает во время войны, хотя бы оно и
было неприятельское, Даже ржавое. Рабство нищеты страшно, я изучил его во всех видах, живши годы с людьми, которые спаслись, в
чем были, от политических кораблекрушений. Поэтому я считал справедливым и необходимым принять все меры, чтоб вырвать
что можно из медвежьих лап русского правительства.
Потом,
что может
быть естественнее, как право, которое взяло себе правительство, старающееся всеми
силами возвратить порядок страждущему народу, удалять из страны, в которой столько горючих веществ, иностранцев, употребляющих во зло то гостеприимство, которое она им дает?
Та сторона движения, которую комитет представлял, то
есть восстановление угнетенных национальностей, не
была так сильна в 1851 году, чтоб иметь явно свою юнту. Существование такого комитета доказывало только терпимость английского законодательства и отчасти то,
что министерство не верило в его
силу, иначе оно прихлопнуло бы его или alien биллем, [законом об иностранцах (англ.).] или предложением приостановить habeas corpus.