Неточные совпадения
— Ах! —
почти с отчаянием произнес Райский. — Ведь жениться можно один, два, три раза: ужели я
не могу наслаждаться красотой так, как бы наслаждался красотой в статуе? Дон-Жуан наслаждался прежде всего эстетически этой потребностью, но грубо; сын своего века, воспитания, нравов, он увлекался за пределы этого поклонения — вот и все. Да что толковать с тобой!
Надежда Васильевна и Анна Васильевна Пахотины, хотя были скупы и
не ставили собственно личность своего братца в грош, но дорожили именем, которое он носил, репутацией и важностью дома, преданиями, и потому, сверх определенных ему пяти тысяч карманных денег, в разное время выдавали ему субсидии около такой же суммы, и потом еще, с выговорами, с наставлениями, чуть
не с плачем, всегда к концу года платили
почти столько же по счетам портных, мебельщиков и других купцов.
— Да, кузина: вы обмануты, и ваши тетки прожили жизнь в страшном обмане и принесли себя в жертву призраку, мечте, пыльному воспоминанию… Он велел! — говорил он, глядя
почти с яростью на портрет, — сам жил обманом, лукавством или силою, мотал, творил ужасы, а другим велел
не любить,
не наслаждаться!
— Дела нет! Ведь это значит дела нет до жизни! —
почти закричал Райский, так что одна из теток очнулась на минуту от игры и сказала им громко: «Что вы все там спорите:
не подеритесь!.. И о чем это они?»
Десять слуг
не дадут вам пожелать и исполняют
почти ваши мысли…
К бабушке он питал какую-то почтительную,
почти благоговейную дружбу, но пропитанную такой теплотой, что по тому только, как он входил к ней, садился, смотрел на нее, можно было заключить, что он любил ее без памяти. Никогда, ни в отношении к ней, ни при ней, он
не обнаружил, по своему обыкновению, признака короткости, хотя был ежедневным ее гостем.
Не проходило
почти дня, чтоб Тит Никоныч
не принес какого-нибудь подарка бабушке или внучкам. В марте, когда еще о зелени
не слыхать нигде, он принесет свежий огурец или корзиночку земляники, в апреле горсточку свежих грибов — «первую новинку». Привезут в город апельсины, появятся персики — они первые подаются у Татьяны Марковны.
«Знай всякий себя», — говорила она и
не любила полиции, особенно одного полицмейстера, видя в нем
почти разбойника.
В самом деле, у него чуть
не погасла вера в
честь, честность, вообще в человека. Он,
не желая,
не стараясь, часто бегая прочь, изведал этот «чудесный мир» — силою своей впечатлительной натуры, вбиравшей в себя, как губка, все задевавшие его явления.
А его резали ножом, голова у него горела. Он вскочил и ходил с своей картиной в голове по комнате, бросаясь
почти в исступлении во все углы,
не помня себя,
не зная, что он делает. Он вышел к хозяйке, спросил, ходил ли доктор, которому он поручил ее.
Между тем жизнь будила и отрывала его от творческих снов и звала, от художественных наслаждений и мук, к живым наслаждениям и реальным горестям, среди которых самою лютою была для него скука. Он бросался от ощущения к ощущению, ловил явления, берег и задерживал
почти силою впечатления, требуя пищи
не одному воображению, но все чего-то ища, желая, пробуя на чем-то остановиться…
Она нюхает цветок и, погруженная в себя, рассеянно ощипывает листья губами и тихо идет,
не сознавая
почти, что делает, к роялю, садится боком, небрежно, на табурет и одной рукой берет задумчивые аккорды и все думает, думает…
Он тихо,
почти машинально, опять коснулся глаз: они стали более жизненны, говорящи, но еще холодны. Он долго водил кистью около глаз, опять задумчиво мешал краски и провел в глазу какую-то черту, поставил нечаянно точку, как учитель некогда в школе поставил на его безжизненном рисунке, потом сделал что-то, чего и сам объяснить
не мог, в другом глазу… И вдруг сам замер от искры, какая блеснула ему из них.
Тела
почти совсем было
не видно, только впалые глаза неестественно блестели да нос вдруг резким горбом выходил из чащи, а концом опять упирался в волосы, за которыми
не видать было ни щек, ни подбородка, ни губ.
— Да, как cousin! Но чего бы
не сделал я, — говорил он, глядя на нее
почти пьяными глазами, — чтоб целовать эту ладонь иначе… вот так…
— Кузина, бросьте этот тон! — начал он дружески, горячо и искренно, так что она
почти смягчилась и мало-помалу приняла прежнюю, свободную, доверчивую позу, как будто видела, что тайна ее попала
не в дурные руки, если только тут была тайна.
Едва Райский коснулся старых воспоминаний, Марфенька исчезла и скоро воротилась с тетрадями, рисунками, игрушками, подошла к нему, ласково и доверчиво заговорила, потом села так близко, как
не села бы чопорная девушка. Колени их
почти касались между собою, но она
не замечала этого.
В новых литературах, там, где
не было древних форм, признавал только одну высокую поэзию, а тривиального, вседневного
не любил; любил Данте, Мильтона, усиливался прочесть Клопштока — и
не мог. Шекспиру удивлялся, но
не любил его; любил Гете, но
не романтика Гете, а классика, наслаждался римскими элегиями и путешествиями по Италии больше, нежели Фаустом, Вильгельма Мейстера
не признавал, но знал
почти наизусть Прометея и Тасса.
— Черт с ними, с большими картинами! — с досадой сказал Райский, — я бросил
почти живопись. В одну большую картину надо всю жизнь положить, а
не выразишь и сотой доли из того живого, что проносится мимо и безвозвратно утекает. Я пишу иногда портреты…
— Я…
не спрашивал! — сказал Тит Никоныч, — впрочем, он со мной…
почти вежлив.
На жену он и прежде смотрел исподлобья, а потом
почти вовсе
не глядел, но всегда знал, в какую минуту где она, что делает.
Этому она сама надивиться
не могла: уж она ли
не проворна, она ли
не мастерица скользнуть, как тень, из одной двери в другую, из переулка в слободку, из сада в лес, — нет, увидит, узнает, точно чутьем, и явится, как тут, и
почти всегда с вожжой! Это составляло зрелище, потеху дворни.
Она все девочка, и ни разу
не высказалась в ней даже девица. Быть «девой», по своей здоровой натуре и по простому,
почти животному, воспитанию, она решительно
не обещала.
«Боже мой! — думал он, внутренне содрогаясь, — полчаса назад я был честен, чист, горд; полчаса позже этот святой ребенок превратился бы в жалкое создание, а „честный и гордый“ человек в величайшего негодяя! Гордый дух уступил бы всемогущей плоти; кровь и нервы посмеялись бы над философией, нравственностью, развитием! Однако дух устоял, кровь и нервы
не одолели:
честь, честность спасены…»
— Нет — я
не пью
почти: это так только, для компании. У меня и так в голову бросилось.
— Что вы такое? — повторил Райский, остановясь перед ним и глядя на него так же бесцеремонно,
почти дерзко, как и Марк на него. — Вы
не загадка: «свихнулись в ранней молодости» — говорит Тит Никоныч; а я думаю, вы просто
не получили никакого воспитания, иначе бы
не свихнулись: оттого ничего и
не делаете… Я
не извиняюсь в своей откровенности: вы этого
не любите; притом следую вашему примеру…
— Здешнего изделия: чем богаты, тем и рады! — сказал, кланяясь, Марк. — Вам угодно, чтоб я согласился с верностью вашего очерка: если б я даже был стыдлив, обидчив, как вы, если б и
не хотел согласиться, то принужден бы был сделать это. Поэтому поздравляю вас: наружно очерк верен —
почти совершенно…
Она
не поняла его вопроса и глядела на него во все глаза,
почти до простодушия,
не свойственного ее умному и проницательному взгляду.
Привязанностей у ней, по-видимому,
не было никаких, хотя это было и неестественно в девушке: но так казалось наружно, а проникать в душу к себе она
не допускала. Она о бабушке и о Марфеньке говорила покойно,
почти равнодушно.
— Она красавица, воспитана в самом дорогом пансионе в Москве. Одних брильянтов тысяч на восемьдесят… Тебе полезно жениться… Взял бы богатое приданое, зажил бы большим домом, у тебя бы весь город бывал, все бы раболепствовали перед тобой, поддержал бы свой род, связи… И в Петербурге
не ударил бы себя в грязь… — мечтала
почти про себя бабушка.
— Что это вы пропали: вас совсем
не видать? — с удивлением, даже строго, спросила Бережкова. — Шутка ли,
почти три недели!
Он
не сидел,
не стоял на месте, то совался к бабушке, то бежал к Марфеньке и силился переговорить обеих.
Почти в одну и ту же минуту лицо его принимало серьезное выражение, и вдруг разливался по нем смех и показывались крупные белые зубы, на которых, от торопливости его говора или от смеха, иногда вскакивал и пропадал пузырь.
К нему все привыкли в городе, и
почти везде, кроме чопорных домов, принимали его, ради его безобидного нрава, домашних его несогласий и ради провинциального гостеприимства. Бабушка
не принимала его, только когда ждала «хороших гостей», то есть людей поважнее в городе.
Когда кто приходил посторонний в дом и когда в прихожей
не было ни Якова, ни Егорки, что
почти постоянно случалось, и Василиса отворяла двери, она никогда
не могла потом сказать, кто приходил. Ни имени, ни фамилии приходившего она передать никогда
не могла, хотя состарилась в городе и знала в лицо последнего мальчишку.
Около избушки
не было ни дворика, ни загородки. Два окна выходили к огородам, а два в поле. Избушка
почти вся была заставлена и покрыта лопатами, кирками, граблями, грудами корзин, в углу навалены были драницы, ведра и всякий хлам.
На него пахнуло и новое, свежее,
почти никогда
не испытанное им, как казалось ему, чувство — дружбы к женщине: он вкусил этого, по его выражению, «именинного кулича» помимо ее красоты, помимо всяких чувственных движений грубой натуры и всякого любовного сентиментализма.
— Еще
не получили ли чего-нибудь: кажется, Савелий посылку с
почты привез? — спросила она.
— Опыта у меня
не было
почти никакого, — сказала она задумчиво, — и добыть этих идей и истин мне неоткуда…
—
Не «льщусь» этой
почестью… — сказала она,
не глядя на него. — Bonjur, Наталья Ивановна, где вы купили такую миленькую шляпку: у madame Pichet? [мадам Пише (фр.).]
— Принимаю, Борис Павлыч, твой поклон, как большую
честь, — и
не даром принимаю — я его заслуживаю. А вот и тебе, за твой честный поступок, мой поцелуй —
не от бабушки, а от женщины.
Письмо оканчивалось этой строкой. Райский дочитал — и все глядел на строки, чего-то ожидая еще, стараясь прочесть за строками. В письме о самой Вере
не было
почти ничего: она оставалась в тени, а освещен один он — и как ярко!
Он без церемонии
почти вывел бабушку и Марфеньку, которые пришли было поглядеть. Егорка, видя, что барин начал писать «патрет», пришел было спросить,
не отнести ли чемодан опять на чердак. Райский молча показал ему кулак.
Минут через двадцать, от напряжения сидеть смирно и
не дышать, что она
почти буквально исполняла, у ней на лбу выступили крупные капли, как белая смородина, и на висках кудри немного подмокли.
—
Не дышу! —
почти свистнула Полина Карповна.
— Изволь, — подавляя вздох, проговорил он. — Мне тяжело,
почти невозможно уехать, но так как тебе тяжело, что я здесь… — «может быть, она скажет: нет,
не тяжело», думал он и медлил, — то…
— Погоди казнить меня этими взглядами:
не случилось бы с тобой того же! — говорил он
почти про себя.
—
Не говорите, ах,
не говорите мне страшных слов… —
почти простонала она. — Вам ли стыдить меня? Я постыдилась бы другого… А вы! Помните!.. Мне страшно, больно, я захвораю, умру… Мне тошно жить, здесь такая скука…
Не только Райский, но и сама бабушка вышла из своей пассивной роли и стала исподтишка пристально следить за Верой. Она задумывалась
не на шутку, бросила
почти хозяйство, забывала всякие ключи на столах,
не толковала с Савельем,
не сводила счетов и
не выезжала в поле. Пашутка
не спускала с нее, по обыкновению, глаз, а на вопрос Василисы, что делает барыня, отвечала: «Шепчет».
Татьяна Марковна печально поникала головой и
не знала, чем и как вызвать Веру на откровенность. Сознавши, что это
почти невозможно, она ломала голову, как бы, хоть стороной, узнать и отвратить беду.