Неточные совпадения
— Да, а ребятишек бросила дома — они ползают с курами, поросятами, и если нет какой-нибудь дряхлой бабушки дома, то жизнь их каждую
минуту висит
на волоске: от злой собаки, от проезжей телеги, от дождевой лужи… А муж ее бьется тут же, в бороздах
на пашне, или тянется с обозом в трескучий мороз, чтоб добыть хлеба, буквально хлеба — утолить голод с семьей, и, между прочим, внести в контору пять или десять рублей, которые потом приносят вам
на подносе… Вы этого не знаете: «вам дела нет», говорите вы…
— Как это вы делали, расскажите! Так же сидели, глядели
на все покойно, так же, с помощью ваших двух фей, медленно одевались, покойно ждали кареты, чтоб ехать туда, куда рвалось сердце? не вышли ни разу из себя, тысячу раз не спросили себя мысленно, там ли он, ждет ли, думает ли? не изнемогли ни разу, не покраснели от напрасно потерянной
минуты или от счастья, увидя, что он там? И не сбежала краска с лица, не являлся ни испуг, ни удивление, что его нет?
Нравственное лицо его было еще неуловимее. Бывали какие-то периоды, когда он «обнимал, по его выражению, весь мир», когда чарующею мягкостью открывал доступ к сердцу, и те, кому случалось попадать
на эти
минуты, говорили, что добрее, любезнее его нет.
Но когда
на учителя находили игривые
минуты и он, в виде забавы, выдумывал, а не из книги говорил свои задачи, не прибегая ни к доске, ни к грифелю, ни к правилам, ни к пинкам, — скорее всех, путем сверкающей в голове догадки, доходил до результата Райский.
Она стригла седые волосы и ходила дома по двору и по саду с открытой головой, а в праздник и при гостях надевала чепец; но чепец держался чуть-чуть
на маковке, не шел ей и как будто готов был каждую
минуту слететь с головы. Она и сама, просидев пять
минут с гостем, извинится и снимет.
Она взяла его за голову, поглядела с
минуту ему в лицо, хотела будто заплакать, но только сжала голову, видно, раздумала, быстро взглянула
на портрет матери Райского и подавила вздох.
Потом, если нужно, ехала в ряды и заезжала с визитом в город, но никогда не засиживалась, а только заглянет
минут на пять и сейчас к другому, к третьему, и к обеду домой.
— Да, кузина, вы будете считать потерянною всякую
минуту, прожитую, как вы жили и как живете теперь… Пропадет этот величавый, стройный вид, будете задумываться, забудете одеться в это несгибающееся платье… с досадой бросите массивный браслет, и крестик
на груди не будет лежать так правильно и покойно. Потом, когда преодолеете предков, тетушек, перейдете Рубикон — тогда начнется жизнь… мимо вас будут мелькать дни, часы, ночи…
— Одна, дома, вы вдруг заплачете от счастья: около вас будет кто-то невидимо ходить, смотреть
на вас… И если в эту
минуту явится он, вы закричите от радости, вскочите и… и… броситесь к нему…
Он схватил кисть и жадными, широкими глазами глядел
на ту Софью, какую видел в эту
минуту в голове, и долго, с улыбкой мешал краски
на палитре, несколько раз готовился дотронуться до полотна и в нерешительности останавливался, наконец провел кистью по глазам, потушевал, открыл немного веки. Взгляд у ней стал шире, но был все еще покоен.
Уныние поглотило его: у него
на сердце стояли слезы. Он в эту
минуту непритворно готов был бросить все, уйти в пустыню, надеть изношенное платье, есть одно блюдо, как Кирилов, завеситься от жизни, как Софья, и мазать, мазать до упаду, переделать Софью в блудницу.
В одну
минуту, как будто по волшебству, все исчезло. Он не успел уловить, как и куда пропали девушка и девчонка: воробьи, мимо его носа, проворно и дружно махнули
на кровлю. Голуби, похлопывая крыльями, точно ладонями, врассыпную кружились над его головой, как слепые.
Через две
минуты она кончила, потом крепко прижалась щекой к его груди, около самого сердца, и откусила нитку. Леонтий онемел
на месте и стоял растерянный, глядя
на нее изумленными глазами.
Марфеньку всегда слышно и видно в доме. Она то смеется, то говорит громко. Голос у ней приятный, грудной, звонкий, в саду слышно, как она песенку поет наверху, а через
минуту слышишь уж ее говор
на другом конце двора, или раздается смех по всему саду.
Позовут ли ее одеть барышень, гладить, сбегать куда-нибудь, убрать, приготовить, купить,
на кухне ли помочь: в нее всю как будто вложена какая-то молния, рукам дана цепкость, глазу верность. Она все заметит, угадает, сообразит и сделает в одну и ту же
минуту.
На жену он и прежде смотрел исподлобья, а потом почти вовсе не глядел, но всегда знал, в какую
минуту где она, что делает.
Она не стыдливо, а больше с досадой взяла и выбросила в другую комнату кучу белых юбок, принесенных Мариной, потом проворно прибрала со стульев узелок, брошенный, вероятно, накануне вечером, и подвинула к окну маленький столик. Все это в две, три
минуты, и опять села перед ним
на стуле свободно и небрежно, как будто его не было.
Взгляд ее то манил, втягивал в себя, как в глубину, то смотрел зорко и проницательно. Он заметил еще появляющуюся по временам в одну и ту же
минуту двойную мину
на лице, дрожащий от улыбки подбородок, потом не слишком тонкий, но стройный, при походке волнующийся стан, наконец, мягкий, неслышимый, будто кошачий шаг.
В это время отворилась тихонько дверь, и
на пороге показалась Вера. Она постояла несколько
минут, прежде нежели они ее заметили. Наконец Крицкая первая увидела ее.
— Она, верно, лучше меня поймет: я бестолкова очень, у меня вкуса нет, — продолжала Вера и, взяв два-три рисунка, небрежно поглядела с
минуту на каждый, потом, положив их, подошла к зеркалу и внимательно смотрелась в него.
Чем он больше старался об этом, тем сильнее, к досаде его, проглядывало мелочное и настойчивое наблюдение за каждым ее шагом, движением и словом. Иногда он и выдержит себя
минуты на две, но любопытство мало-помалу раздражит его, и он бросит быстрый полувзгляд исподлобья — все и пропало. Он уж и не отводит потом глаз от нее.
Иногда он дня по два не говорил, почти не встречался с Верой, но во всякую
минуту знал, где она, что делает. Вообще способности его, устремленные
на один, занимающий его предмет, изощрялись до невероятной тонкости, а теперь, в этом безмолвном наблюдении за Верой, они достигли степени ясновидения.
— И я добра вам хочу. Вот находят
на вас такие
минуты, что вы скучаете, ропщете; иногда я подкарауливал и слезы. «Век свой одна, не с кем слова перемолвить, — жалуетесь вы, — внучки разбегутся, маюсь, маюсь весь свой век — хоть бы Бог прибрал меня! Выйдут девочки замуж, останусь как перст» и так далее. А тут бы подле вас сидел почтенный человек, целовал бы у вас руки, вместо вас ходил бы по полям, под руку водил бы в сад, в пикет с вами играл бы… Право, бабушка, что бы вам…
Он не сидел, не стоял
на месте, то совался к бабушке, то бежал к Марфеньке и силился переговорить обеих. Почти в одну и ту же
минуту лицо его принимало серьезное выражение, и вдруг разливался по нем смех и показывались крупные белые зубы,
на которых, от торопливости его говора или от смеха, иногда вскакивал и пропадал пузырь.
Он бросился за ней, и через
минуту оба уже где-то хохотали, а еще через
минуту послышались вверху звуки резвого вальса
на фортепиано, с топотом ног над головой Татьяны Марковны, а потом кто-то точно скатился с лестницы, а дальше промчались по двору и бросились в сад, сначала Марфенька, за ней Викентьев, и звонко из саду доносились их говор, пение и смех.
Бабушка хотела отвечать, но в эту
минуту ворвался в комнату Викентьев, весь в поту, в пыли, с книгой и нотами в руках. Он положил и то и другое
на стол перед Марфенькой.
Он вытаращил глаза
на нее, потом
на бабушку, потом опять
на нее, поерошил волосы, взглянул мельком в окно, вдруг сел и в ту же
минуту вскочил.
Он с полчаса ходил по переулку, выжидая, когда уйдет m-r Шарль, чтобы упасть
на горячий след и «бросить громы», или влиянием старого знакомства… «Это решит
минута», — заключил он.
Он с удовольствием приметил, что она перестала бояться его, доверялась ему, не запиралась от него
на ключ, не уходила из сада, видя, что он, пробыв с ней несколько
минут, уходил сам; просила смело у него книг и даже приходила за ними сама к нему в комнату, а он, давая требуемую книгу, не удерживал ее, не напрашивался в «руководители мысли», не спрашивал о прочитанном, а она сама иногда говорила ему о своем впечатлении.
Она глубже опустила туда руку. У него в одну
минуту возникли подозрения насчет Веры, мелькнуло в голове и то, как она недавно обманула его, сказав, что была
на Волге, а сама, очевидно, там не была.
—
На одну
минуту, Вера, — вслух прибавил потом, — я виноват, не возвратил тебе письма к попадье. Вот оно. Все хотел сам отдать, да тебя не было.
Минут через двадцать, от напряжения сидеть смирно и не дышать, что она почти буквально исполняла, у ней
на лбу выступили крупные капли, как белая смородина, и
на висках кудри немного подмокли.
Райский с любопытством шел за Полиной Карповной в комнаты, любезно отвечал
на ее нежный шепот, страстные взгляды. Она молила его признаться, что он неравнодушен к ней,
на что он в ту же
минуту согласился, и с любопытством ждал, что из этого будет.
— О, не клянитесь! — вдруг встав с места, сказала она с пафосом и зажмуриваясь, — есть
минуты, страшные в жизни женщины… Но вы великодушны!.. — прибавила, опять томно млея и клоня голову
на сторону, — вы не погубите меня…
Мало-помалу она слабела, потом оставалась
минут пять в забытьи, наконец пришла в себя, остановила
на нем томный взгляд и — вдруг дико, бешено стиснула его руками за шею, прижала к груди и прошептала...
Она часто отвлекалась то в ту, то в другую сторону. В ней даже вспыхивал
минутами не только экстаз, но какой-то хмель порывистого веселья. Когда она, в один вечер, в таком настроении исчезла из комнаты, Татьяна Марковна и Райский устремили друг
на друга вопросительный и продолжительный взгляд.
— Нет, сию
минуту. Когда я ворочусь к обеду, чтоб глаза ее смотрели
на меня, как прежде… Слышите?
Вера даже взяла какую-то работу,
на которую и устремила внимание, но бабушка замечала, что она продевает только взад и вперед шелковинку, а от Райского не укрылось, что она в иные
минуты вздрагивает или боязливо поводит глазами вокруг себя, поглядывая, в свою очередь, подозрительно
на каждого.
Он поглядел
на нее с
минуту.
Марк быстро шел под гору. Она изменилась в лице и
минут через пять машинально повязала голову косынкой, взяла зонтик и медленно, задумчиво поднялась
на верх обрыва.
Она ласково подала ему руку и сказала, что рада его видеть, именно в эту
минуту, когда у ней покойнее
на сердце. Она, в эти дни, после свидания с Марком, вообще старалась казаться покойной, и дома, за обедом, к которому являлась каждый день, она брала над собой невероятную силу, говорила со всеми, даже шутила иногда, старалась есть.
И если ужасался, глядясь сам в подставляемое себе беспощадное зеркало зла и темноты, то и неимоверно был счастлив, замечая, что эта внутренняя работа над собой, которой он требовал от Веры, от живой женщины, как человек, и от статуи, как художник, началась у него самого не с Веры, а давно, прежде когда-то, в
минуты такого же раздвоения натуры
на реальное и фантастическое.
— Врут, я не болен. Я притворился… — сказал он, опуская голову
на грудь, и замолчал. Через несколько
минут он поднял голову и рассеянно глядел
на Райского.
«Хоть бы красоты ее пожалел… пожалела… пожалело… кто? зачем? за что?» — думал он и невольно поддавался мистическому влечению верить каким-то таинственным, подготовляемым в человеческой судьбе
минутам, сближениям, встречам, наводящим человека
на роковую идею,
на мучительное чувство,
на преступное желание, нужное зачем-то, для цели, неведомой до поры до времени самому человеку, от которого только непреклонно требуется борьба.
В глазах был испуг и тревога. Она несколько раз трогала лоб рукой и села было к столу, но в ту же
минуту встала опять, быстро сдернула с плеч платок и бросила в угол за занавес,
на постель, еще быстрее отворила шкаф, затворила опять, ища чего-то глазами по стульям,
на диване — и, не найдя, что ей нужно, села
на стул, по-видимому, в изнеможении.
Наконец глаза ее остановились
на висевшей
на спинке стула пуховой косынке, подаренной Титом Никонычем. Она бросилась к ней, стала торопливо надевать одной рукой
на голову, другой в ту же
минуту отворяла шкаф и доставала оттуда с вешалок, с лихорадочной дрожью, то то, то другое пальто.
— Туда… в последний раз, свидание необходимо — проститься… — шептала она со стыдом и мольбой. — Пустите меня, брат… Я сейчас вернусь, а вы подождите меня… одну
минуту… Посидите вот здесь,
на скамье…
— Брат! — заговорила она через
минуту нежно, кладя ему руку
на плечо, — если когда-нибудь вы горели, как
на угольях, умирали сто раз в одну
минуту от страха, от нетерпения… когда счастье просится в руки и ускользает… и ваша душа просится вслед за ним… Припомните такую
минуту… когда у вас оставалась одна последняя надежда… искра… Вот это — моя
минута! Она пройдет — и все пройдет с ней…
После каждого выстрела он прислушивался несколько
минут, потом шел по тропинке, приглядываясь к кустам, по-видимому ожидая Веру. И когда ожидания его не сбывались, он возвращался в беседку и начинал ходить под «чертову музыку», опять бросался
на скамью, впуская пальцы в волосы, или ложился
на одну из скамей, кладя по-американски ноги
на стол.
— Мы высказались… отдаю решение в ваши руки! — проговорил глухо Марк, отойдя
на другую сторону беседки и следя оттуда пристально за нею. — Я вас не обману даже теперь, в эту решительную
минуту, когда у меня голова идет кругом… Нет, не могу — слышите, Вера, бессрочной любви не обещаю, потому что не верю ей и не требую ее и от вас, венчаться с вами не пойду. Но люблю вас теперь больше всего
на свете!.. И если вы после всего этого, что говорю вам, — кинетесь ко мне… значит, вы любите меня и хотите быть моей…