Неточные совпадения
Вдали вилась пыль — Азамат скакал
на лихом Карагёзе;
на бегу Казбич выхватил из чехла ружье и выстрелил, с
минуту он остался неподвижен, пока не убедился, что дал промах; потом завизжал, ударил ружье о камень, разбил его вдребезги, повалился
на землю и зарыдал, как ребенок…
Тихо было все
на небе и
на земле, как в сердце человека в
минуту утренней молитвы; только изредка набегал прохладный ветер с востока, приподнимая гриву лошадей, покрытую инеем.
Вот наконец мы были уж от него
на ружейный выстрел; измучена ли была у Казбича лошадь или хуже наших, только, несмотря
на все его старания, она не больно подавалась вперед. Я думаю, в эту
минуту он вспомнил своего Карагёза…
Не прошло десяти
минут, как
на конце площади показался тот, которого мы ожидали. Он шел с полковником Н…. который, доведя его до гостиницы, простился с ним и поворотил в крепость. Я тотчас же послал инвалида за Максимом Максимычем.
Его кожа имела какую-то женскую нежность; белокурые волосы, вьющиеся от природы, так живописно обрисовывали его бледный, благородный лоб,
на котором, только при долгом наблюдении, можно было заметить следы морщин, пересекавших одна другую и, вероятно, обозначавшихся гораздо явственнее в
минуты гнева или душевного беспокойства.
Через несколько
минут он был уже возле нас; он едва мог дышать; пот градом катился с лица его; мокрые клочки седых волос, вырвавшись из-под шапки, приклеились ко лбу его; колени его дрожали… он хотел кинуться
на шею Печорину, но тот довольно холодно, хотя с приветливой улыбкой, протянул ему руку.
Я взошел в хату: две лавки и стол, да огромный сундук возле печи составляли всю ее мебель.
На стене ни одного образа — дурной знак! В разбитое стекло врывался морской ветер. Я вытащил из чемодана восковой огарок и, засветив его, стал раскладывать вещи, поставив в угол шашку и ружье, пистолеты положил
на стол, разостлал бурку
на лавке, казак свою
на другой; через десять
минут он захрапел, но я не мог заснуть: передо мной во мраке все вертелся мальчик с белыми глазами.
«Ты видел, — отвечала она, — ты донесешь!» — и сверхъестественным усилием повалила меня
на борт; мы оба по пояс свесились из лодки; ее волосы касались воды;
минута была решительная. Я уперся коленкою в дно, схватил ее одной рукой за косу, другой за горло, она выпустила мою одежду, и я мгновенно сбросил ее в волны.
Через несколько
минут явился и слепой, таща
на спине мешок, который положили в лодку.
Я подошел ближе и спрятался за угол галереи. В эту
минуту Грушницкий уронил свой стакан
на песок и усиливался нагнуться, чтоб его поднять: больная нога ему мешала. Бежняжка! как он ухитрялся, опираясь
на костыль, и все напрасно. Выразительное лицо его в самом деле изображало страдание.
— И ты не был нисколько тронут, глядя
на нее в эту
минуту, когда душа сияла
на лице ее?..
Какая бы горесть ни лежала
на сердце, какое бы беспокойство ни томило мысль, все в
минуту рассеется;
на душе станет легко, усталость тела победит тревогу ума.
Она как цветок, которого лучший аромат испаряется навстречу первому лучу солнца; его надо сорвать в эту
минуту и, подышав им досыта, бросить
на дороге: авось кто-нибудь поднимет!
В эту
минуту я встретил ее глаза: в них бегали слезы; рука ее, опираясь
на мою, дрожала; щеки пылали; ей было жаль меня! Сострадание — чувство, которому покоряются так легко все женщины, — впустило свои когти в ее неопытное сердце. Во все время прогулки она была рассеянна, ни с кем не кокетничала, — а это великий признак!
В эту
минуту кто-то шевельнулся за кустом. Я спрыгнул с балкона
на дерн. Невидимая рука схватила меня за плечо.
Через
минуту я был уже в своей комнате, разделся и лег. Едва мой лакей запер дверь
на замок, как ко мне начали стучаться Грушницкий и капитан.
Я помню, что в продолжение ночи, предшествовавшей поединку, я не спал ни
минуты. Писать я не мог долго: тайное беспокойство мною овладело. С час я ходил по комнате; потом сел и открыл роман Вальтера Скотта, лежавший у меня
на столе: то были «Шотландские пуритане»; я читал сначала с усилием, потом забылся, увлеченный волшебным вымыслом… Неужели шотландскому барду
на том свете не платят за каждую отрадную
минуту, которую дарит его книга?..
Капитан мигнул Грушницкому, и этот, думая, что я трушу, принял гордый вид, хотя до сей
минуты тусклая бледность покрывала его щеки. С тех пор как мы приехали, он в первый раз поднял
на меня глаза; но во взгляде его было какое-то беспокойство, изобличавшее внутреннюю борьбу.
В эту
минуту я не желал бы быть
на его месте.
Он покраснел; ему было стыдно убить человека безоружного; я глядел
на него пристально; с
минуту мне казалось, что он бросится к ногам моим, умоляя о прощении; но как признаться в таком подлом умысле?.. Ему оставалось одно средство — выстрелить
на воздух; я был уверен, что он выстрелит
на воздух! Одно могло этому помешать: мысль, что я потребую вторичного поединка.
Я до сих пор стараюсь объяснить себе, какого рода чувство кипело тогда в груди моей: то было и досада оскорбленного самолюбия, и презрение, и злоба, рождавшаяся при мысли, что этот человек, теперь с такою уверенностью, с такой спокойной дерзостью
на меня глядящий, две
минуты тому назад, не подвергая себя никакой опасности, хотел меня убить как собаку, ибо раненный в ногу немного сильнее, я бы непременно свалился с утеса.
Все было бы спасено, если б у моего коня достало сил еще
на десять
минут!
Я проворно соскочил, хочу поднять его, дергаю за повод — напрасно: едва слышный стон вырвался сквозь стиснутые его зубы; через несколько
минут он издох; я остался в степи один, потеряв последнюю надежду; попробовал идти пешком — ноги мои подкосились; изнуренный тревогами дня и бессонницей, я упал
на мокрую траву и как ребенок заплакал.
— Господа! — сказал он (голос его был спокоен, хотя тоном ниже обыкновенного), — господа! к чему пустые споры? Вы хотите доказательств: я вам предлагаю испробовать
на себе, может ли человек своевольно располагать своею жизнию, или каждому из нас заранее назначена роковая
минута… Кому угодно?
Я взял со стола, как теперь помню, червонного туза и бросил кверху: дыхание у всех остановилось; все глаза, выражая страх и какое-то неопределенное любопытство, бегали от пистолета к роковому тузу, который, трепеща
на воздухе, опускался медленно; в ту
минуту, как он коснулся стола, Вулич спустил курок… осечка!