Неточные совпадения
Но мысль о деле, если только она
не проходила через доклад,
как,
бывало, русский язык через грамматику, а сказанная среди шуток и безделья, для него как-то ясна, лишь бы
не доходило дело до бумаг.
Только совестясь опекуна,
не бросал Райский этой пытки, и кое-как в несколько месяцев удалось ему сладить с первыми шагами. И то он все капризничал: то играл
не тем пальцем, которым требовал учитель, а
каким казалось ему ловчее,
не хотел играть гамм, а ловил ухом мотивы,
какие западут в голову, и
бывал счастлив, когда удавалось ему уловить ту же экспрессию или силу,
какую слышал у кого-нибудь и поразился ею,
как прежде поразился штрихами и точками учителя.
— Та тоже все,
бывало, тоскует, ничего
не надо, все о чем-то вздыхает,
как будто ждет чего-нибудь, да вдруг заиграет и развеселится, или от книжки
не оттащишь.
Потом повели в конюшню, оседлали лошадей, ездили в манеже и по двору, и Райский ездил. Две дочери, одна черненькая, другая беленькая, еще с красненькими, длинными,
не по росту, кистями рук,
как бывает у подрастающих девиц, но уже затянутые в корсет и бойко говорящие французские фразы, обворожили юношу.
Целые миры отверзались перед ним, понеслись видения, открылись волшебные страны. У Райского широко открылись глаза и уши: он видел только фигуру человека в одном жилете, свеча освещала мокрый лоб, глаз было
не видно. Борис пристально смотрел на него,
как,
бывало, на Васюкова.
Она любила, ничего
не требуя, ничего
не желая, приняла друга,
как он есть, и никогда
не представляла себе, мог ли бы или должен ли бы он быть иным?
бывает ли другая любовь или все так любят,
как она?
Он видел, что заронил в нее сомнения, что эти сомнения — гамлетовские. Он читал их у ней в сердце: «В самом ли деле я живу так,
как нужно?
Не жертвую ли я чем-нибудь живым, человеческим, этой мертвой гордости моего рода и круга, этим приличиям? Ведь надо сознаться, что мне иногда
бывает скучно с тетками, с папа и с Catherine… Один только cousin Райский…»
—
Не бывать этому! — пылко воскликнула Бережкова. — Они
не нищие, у них по пятидесяти тысяч у каждой. Да после бабушки втрое, а может быть, и побольше останется: это все им!
Не бывать,
не бывать! И бабушка твоя, слава Богу,
не нищая! У ней найдется угол, есть и клочок земли, и крышка, где спрятаться! Богач
какой, гордец, в дар жалует!
Не хотим,
не хотим! Марфенька! Где ты? Иди сюда!
Было за полдень давно. Над городом лежало оцепенение покоя, штиль на суше,
какой бывает на море штиль широкой, степной, сельской и городской русской жизни. Это
не город, а кладбище,
как все эти города.
Глядя на него, еще на ребенка, непременно скажешь, что и ученые, по крайней мере такие,
как эта порода, подобно поэтам, тоже — nascuntur. [рождаются (лат.).] Всегда,
бывало, он с растрепанными волосами, с блуждающими где-то глазами, вечно копающийся в книгах или в тетрадях,
как будто у него
не было детства,
не было нерва — шалить, резвиться.
Но
бывали случаи, и Райский, по мелочности их,
не мог еще наблюсти,
какие именно,
как вдруг Вера охватывалась какой-то лихорадочною деятельностью, и тогда она кипела изумительной быстротой и обнаруживала тьму мелких способностей,
каких в ней нельзя было подозревать — в хозяйстве, в туалете, в разных мелочах.
А через четверть часа уже оба смирно сидели,
как ни в чем
не бывало, около бабушки и весело смотрели кругом и друг на друга: он, отирая пот с лица, она, обмахивая себе платком лоб и щеки.
Он предоставил жене получать за него жалованье в палате и содержать себя и двоих детей,
как она знает, а сам из палаты прямо шел куда-нибудь обедать и оставался там до ночи или на ночь, и на другой день,
как ни в чем
не бывало, шел в палату и скрипел пером, трезвый, до трех часов. И так проживал свою жизнь по людям.
Он прошел окраины сада, полагая, что Веру нечего искать там, где обыкновенно
бывают другие, а надо забираться в глушь, к обрыву, по скату берега, где она любила гулять. Но нигде ее
не было, и он пошел уже домой, чтоб спросить кого-нибудь о ней,
как вдруг увидел ее сидящую в саду, в десяти саженях от дома.
«Странно,
как мне знаком этот прозрачный взгляд! — думал он, — таков
бывает у всех женщин, когда они обманывают! Она меня усыпляет… Что бы это значило? Уж в самом деле
не любит ли она? У ней только и речи, чтоб „
не стеснять воли“. Да нет… кого здесь!..»
— Да
не вертись по сторонам в церкви,
не таскай за собой молодых ребят… Что, Иван Иваныч: ты,
бывало, у ней безвыходно жил!
Как теперь: все еще ходишь? — строго спросил он у какого-то юноши.
Случалось даже, что по нескольку дней
не бывало и раздражения, и Вера являлась ему безразлично с Марфенькой: обе казались парой прелестных институток на выпуске, с институтскими тайнами, обожанием, со всею мечтательною теориею и взглядами на жизнь,
какие только устанавливаются в голове институтки — впредь до опыта, который и перевернет все вверх дном.
Надежда быть близким к Вере питалась в нем
не одним только самолюбием: у него
не было нахальной претензии насильно втереться в сердце,
как бывает у многих писаных красавцев, у крепких, тупоголовых мужчин, — и чем бы ни было — добиться успеха. Была робкая, слепая надежда, что он может сделать на нее впечатление, и пропала.
Она,
как совесть, только и напоминает о себе, когда человек уже сделал
не то, что надо, или если он и
бывает тверд волей, так разве случайно, или там, где он равнодушен».
— Нет,
не шутя скажу, что
не хорошо сделал, батюшка, что заговорил с Марфенькой, а
не со мной. Она дитя,
как бывают дети, и без моего согласия ничего бы
не сказала. Ну, а если б я
не согласилась?
Таким образом, всплыло на горизонт легкое облачко и стало над головой твоей кузины! А я все служил да служил делу,
не забывая дружеской обязанности, и все ездил играть к теткам. Даже сблизился с Милари и стал условливаться с ним,
как,
бывало, с тобой, приходить в одни часы, чтоб обоим было удобнее…»
— Прижмите руку к моей голове, — говорила она кротко, — видите,
какой жар…
Не сердитесь на меня, будьте снисходительны к бедной сестре! Это все пройдет… Доктор говорит, что у женщин часто
бывают припадки… Мне самой гадко и стыдно, что я так слаба…
Все это неслось у ней в голове, и она то хваталась опять за перо и бросала, то думала пойти сама, отыскать его, сказать ему все это, отвернуться и уйти — и она бралась за мантилью, за косынку,
как,
бывало, когда торопилась к обрыву. И теперь,
как тогда, руки напрасно искали мантилью, косынку. Все выпадало из рук, и она, обессиленная, садилась на диван и
не знала, что делать.
Тушин жил,
не подозревая, что умеет жить,
как мольеровский bourgeois-gentilhomme [мещанин во дворянстве (фр.).]
не подозревал, что «говорит прозой», и жил одинаково,
бывало ли ему от того хорошо или нехорошо. Он был «человек»,
как коротко и верно определила его умная и проницательная Вера.
Райский, живо принимая впечатления, меняя одно на другое, бросаясь от искусства к природе, к новым людям, новым встречам, — чувствовал, что три самые глубокие его впечатления, самые дорогие воспоминания, бабушка, Вера, Марфенька — сопутствуют ему всюду, вторгаются во всякое новое ощущение, наполняют собой его досуги, что с ними тремя — он связан и той крепкой связью, от которой только человеку и
бывает хорошо —
как ни от чего
не бывает, и от нее же
бывает иногда больно,
как ни от чего, когда судьба неласково дотронется до такой связи.
Неточные совпадения
Мазурка раздалась.
Бывало, // Когда гремел мазурки гром, // В огромной зале всё дрожало, // Паркет трещал под каблуком, // Тряслися, дребезжали рамы; // Теперь
не то: и мы,
как дамы, // Скользим по лаковым доскам. // Но в городах, по деревням // Еще мазурка сохранила // Первоначальные красы: // Припрыжки, каблуки, усы // Всё те же; их
не изменила // Лихая мода, наш тиран, // Недуг новейших россиян.
Бывало, он трунил забавно, // Умел морочить дурака // И умного дурачить славно, // Иль явно, иль исподтишка, // Хоть и ему иные штуки //
Не проходили без науки, // Хоть иногда и сам впросак // Он попадался,
как простак. // Умел он весело поспорить, // Остро и тупо отвечать, // Порой расчетливо смолчать, // Порой расчетливо повздорить, // Друзей поссорить молодых // И на барьер поставить их,
Как изменилася Татьяна! //
Как твердо в роль свою вошла! //
Как утеснительного сана // Приемы скоро приняла! // Кто б смел искать девчонки нежной // В сей величавой, в сей небрежной // Законодательнице зал? // И он ей сердце волновал! // Об нем она во мраке ночи, // Пока Морфей
не прилетит, //
Бывало, девственно грустит, // К луне подъемлет томны очи, // Мечтая с ним когда-нибудь // Свершить смиренный жизни путь!
«
Как недогадлива ты, няня!» — // «Сердечный друг, уж я стара, // Стара; тупеет разум, Таня; // А то,
бывало, я востра, //
Бывало, слово барской воли…» — // «Ах, няня, няня! до того ли? // Что нужды мне в твоем уме? // Ты видишь, дело о письме // К Онегину». — «Ну, дело, дело. //
Не гневайся, душа моя, // Ты знаешь, непонятна я… // Да что ж ты снова побледнела?» — // «Так, няня, право, ничего. // Пошли же внука своего». —
Даже самая погода весьма кстати прислужилась: день был
не то ясный,
не то мрачный, а какого-то светло-серого цвета,
какой бывает только на старых мундирах гарнизонных солдат, этого, впрочем, мирного войска, но отчасти нетрезвого по воскресным дням.