Неточные совпадения
В карты играл он без ошибки
и имел репутацию приятного игрока,
потому что был снисходителен к ошибкам других, никогда не сердился, а глядел на ошибку с таким же приличием, как на отличный ход. Потом он играл
и по большой,
и по маленькой,
и с крупными игроками,
и с капризными дамами.
— Давно бы сказал мне это,
и я удивляться перестал бы,
потому что я сам такой, — сказал Аянов, вдруг останавливаясь. — Ходи ко мне, вместо нее…
—
И только с воздухом… А воздухом можно дышать
и в комнате. Итак, я еду в шубе… Надену кстати бархатную ермолку под шляпу,
потому что вчера
и сегодня чувствую шум в голове: все слышится, будто колокола звонят; вчера в клубе около меня по-немецки болтают, а мне кажется, грызут грецкие орехи… А все же поеду. О женщины!
— Что же надо делать, чтоб понять эту жизнь
и ваши мудреные правила? — спросила она покойным голосом, показывавшим, что она не намерена была сделать шагу, чтоб понять их,
и говорила только
потому, что об этом зашла речь.
Физиономисту трудно бы было определить по лицу его свойства, склонности
и характер,
потому что лицо это было неуловимо изменчиво.
Все, бывало, дергают за уши Васюкова: «Пошел прочь, дурак, дубина!» — только
и слышит он. Лишь Райский глядит на него с умилением,
потому только, что Васюков, ни к чему не внимательный, сонный, вялый, даже у всеми любимого русского учителя не выучивший никогда ни одного урока, — каждый день после обеда брал свою скрипку
и, положив на нее подбородок, водил смычком, забывая школу, учителей, щелчки.
Тот пожал плечами
и махнул рукой,
потому что имение небольшое, да
и в руках такой хозяйки, как бабушка, лучше сбережется.
Кучера при этом звуке быстро прятали трубки за сапоги,
потому что она больше всего на свете боялась пожара
и куренье табаку относила — по этой причине — к большим порокам.
Еще в девичьей сидели три-четыре молодые горничные, которые целый день, не разгибаясь, что-нибудь шили или плели кружева,
потому что бабушка не могла видеть человека без дела — да в передней праздно сидел, вместе с мальчишкой лет шестнадцати, Егоркой-зубоскалом, задумчивый Яков
и еще два-три лакея, на помощь ему, ничего не делавшие
и часто менявшиеся.
Она молчит, молчит, потом вдруг неожиданно придет в себя
и станет опять бегать вприпрыжку
и тихонько срывать смородину, а еще чаще вороняшки, черную, приторно-сладкую ягоду, растущую в канавах
и строго запрещенную бабушкой,
потому что от нее будто бы тошнит.
Егорка, прозванный зубоскалом, —
потому что сидел все в девичьей
и немилосердно издевался над горничными, — отпер ему двери.
Ребенка нарисовал тоже кое-как,
и то нарисовал
потому, что без него не верна была бы сцена прощания.
В истории знала только двенадцатый год,
потому что mon oncle, prince Serge, [мой дядя, князь Серж (фр.).] служил в то время
и делал кампанию, он рассказывал часто о нем; помнила, что была Екатерина Вторая, еще революция, от которой бежал monsieur de Querney, [господин де Керни (фр.).] а остальное все… там эти войны, греческие, римские, что-то про Фридриха Великого — все это у меня путалось.
— Потом, когда мне было шестнадцать лет, мне дали особые комнаты
и поселили со мной ma tante Анну Васильевну, а мисс Дредсон уехала в Англию. Я занималась музыкой,
и мне оставили французского профессора
и учителя по-русски,
потому что тогда в свете заговорили, что надо знать по-русски почти так же хорошо, как по-французски…
— Все собрались, тут пели, играли другие, а его нет; maman два раза спрашивала, что ж я, сыграю ли сонату? Я отговаривалась, как могла, наконец она приказала играть: j’avais le coeur gros [на сердце у меня было тяжело (фр.).] —
и села за фортепиано. Я думаю, я была бледна; но только я сыграла интродукцию, как вижу в зеркале — Ельнин стоит сзади меня… Мне потом сказали, что будто я вспыхнула: я думаю, это неправда, — стыдливо прибавила она. — Я просто рада была,
потому что он понимал музыку…
— Я думаю — да,
потому что сначала все слушали молча, никто не говорил банальных похвал: «Charmant, bravo», [Прелестно, браво (фр.).] а когда кончила — все закричали в один голос, окружили меня… Но я не обратила на это внимания, не слыхала поздравлений: я обернулась, только лишь кончила, к нему… Он протянул мне руку,
и я…
— Никто не знает, честен ли Ельнин: напротив, ma tante
и maman говорили, что будто у него были дурные намерения, что он хотел вскружить мне голову… из самолюбия,
потому что серьезных намерений он иметь не смел…
И он спас ее от старика, спас от бедности, но не спас от себя. Она полюбила его не страстью, а какою-то ничем не возмутимою, ничего не боящеюся любовью, без слез, без страданий, без жертв,
потому что не понимала, что такое жертва, не понимала, как можно полюбить
и опять не полюбить.
Он вспомнил, что когда она стала будто бы целью всей его жизни, когда он ткал узор счастья с ней, — он, как змей, убирался в ее цвета, окружал себя, как в картине, этим же тихим светом; увидев в ней искренность
и нежность, из которых создано было ее нравственное существо, он был искренен, улыбался ее улыбкой, любовался с ней птичкой, цветком, радовался детски ее новому платью, шел с ней плакать на могилу матери
и подруги,
потому что плакала она, сажал цветы…
— Он артист, — защищала она, —
и если он не на сцене, так
потому, что он граф
и богат… c’est un homme distingue. [это благовоспитанный человек (фр.).]
— Ничего, бабушка. Я даже забывал, есть ли оно, нет ли. А если припоминал, так вот эти самые комнаты,
потому что в них живет единственная женщина в мире, которая любит меня
и которую я люблю… Зато только ее одну
и больше никого… Да вот теперь полюблю сестер, — весело оборотился он, взяв руку Марфеньки
и целуя ее, — все полюблю здесь — до последнего котенка!
Редко где встретишь теперь небритых, нечесаных ученых, с неподвижным
и вечно задумчивым взглядом, с одною, вертящеюся около науки речью, с односторонним, ушедшим в науку умом, иногда
и здравым смыслом, неловких, стыдливых, убегающих женщин, глубокомысленных, с забавною рассеянностью
и с умилительной младенческой простотой, — этих мучеников, рыцарей
и жертв науки.
И педант науки — теперь стал анахронизмом,
потому что ею не удивишь никого.
Выросши из периода шалостей, товарищи поняли его
и окружили уважением
и участием,
потому что, кроме характера, он был авторитетом
и по знаниям. Он походил на немецкого гелертера, знал древние
и новые языки, хотя ни на одном не говорил, знал все литературы, был страстный библиофил.
Леонтий впадал в пристрастие к греческой
и латинской грамоте
и бывал иногда сух, казался педантичен,
и это не из хвастовства, а
потому, что она была ему мила, она была одеждой, сосудом, облекавшим милую, дорогую изученную им
и приветливо открывавшуюся ему старую жизнь, давшую начало настоящей
и грядущей жизни.
Подарков он не принимал,
потому что нечем было отдарить. Ему находили уроки, заказывали диссертации
и дарили за это белье, платье, редко деньги, а чаще всего книги, которых от этого у него накопилось больше, нежели дров.
А кто все спотыкается, падает
и лежит в грязи, значит, не прощен, а не прощен
потому, что не одолеет себя, не сладит с вином, с картами, или украл, да не отдает краденого, или горд, обидчик, зол не в меру, грязен, обманщик, предатель…
И бабушка настояла, чтоб подали кофе. Райский с любопытством глядел на барыню, набеленную пудрой, в локонах, с розовыми лентами на шляпке
и на груди, значительно открытой,
и в ботинке пятилетнего ребенка, так что кровь от этого прилила ей в голову. Перчатки были новые, желтые, лайковые, но они лопнули по швам,
потому что были меньше руки.
— Послушайте, братец, — отвечала она, — вы не думайте, что я дитя,
потому что люблю птиц, цветы: я
и дело делаю.
— Тогда
и мы с Верочкой умрем,
потому что без бабушки…
— Вы морщитесь: не бойтесь, — сказал Марк, — я не сожгу дома
и не зарежу никого. Сегодня я особенно пью,
потому что устал
и озяб. Я не пьяница.
— Да
потому, что это тоже входит в натуру художника: она не чуждается ничего человеческого: nihil humanum… [ничто человеческое… (лат.)]
и так далее! Кто вино, кто женщин, кто карты, а художники взяли себе все.
Словом, те же желания
и стремления, как при встрече с Беловодовой, с Марфенькой, заговорили
и теперь, но только сильнее, непобедимее,
потому что Вера была заманчива, таинственно-прекрасна,
потому что в ней вся прелесть не являлась сразу, как в тех двух,
и в многих других, а пряталась
и раздражала воображение,
и это еще при первом шаге!
Должно быть, очень было похоже на Нила Андреевича,
потому что Марфенька закатилась смехом, а бабушка нахмурила было брови, но вдруг добродушно засмеялась
и стала трепать его по плечу.
Но Райский не счел нужным припоминать старого знакомства,
потому что не любил, как
и бабушка, пьяных, однако он со стороны наблюдал за ним
и тут же карандашом начертил его карикатуру.
Она казалась полною,
потому что разбухла от сиденья
и затворничества,
и иногда жаловалась на одышку. Она
и Яков были большие постники,
и оба набожные.
Райский заглянул к ним. Пашутка, быстро взглянув на него из-за чулка, усмехнулась было,
потому что он то ласково погладит ее, то даст ложку варенья или яблоко,
и еще быстрее потупила глаза под суровым взглядом Василисы. А Василиса, увидев его, перестала шептать
и углубилась в чулок.
— Я виноват перед тобой: я артист, у меня впечатлительная натура,
и я, может быть, слишком живо поддался впечатлению, выразил свое участие — конечно,
потому, что я не совсем тебе чужой.
Он заметил только, что этот смотритель не смотрел за своей дочерью,
потому что головка, как он увидел потом, улыбалась
и другим прохожим.
— Да неужели дружба такое корыстное чувство
и друг только ценится
потому, что сделал то или другое? Разве нельзя так любить друг друга, за характер, за ум? Если б я любила кого-нибудь, я бы даже избегала одолжать его или одолжаться…
Но она была там или где-нибудь далеко,
потому что была немного утомлена, надела, воротясь, вместо ботинок туфли, вместо платья блузу,
и руки у ней были несколько горячи.
А он, приехавши в свое поместье, вообразил, что не только оно, но
и все, что в нем живет, — его собственность. На правах какого-то родства, которого
и назвать даже нельзя,
и еще
потому, что он видел нас маленьких, он поступает с нами, как с детьми или как с пансионерками. Я прячусь, прячусь
и едва достигла того, что он не видит, как я сплю, о чем мечтаю, чего надеюсь
и жду.
Все примолкло. Татьяна Марковна подняла на ноги весь дом. Везде закрывались трубы, окна, двери. Она не только сама боялась грозы, но даже не жаловала тех, кто ее не боялся, считая это за вольнодумство. Все набожно крестились в доме при блеске молнии, а кто не перекрестился, того называли «пнем». Егорку выгоняла из передней в людскую,
потому что он не переставал хихикать с горничными
и в грозу.
Райский стал раскаиваться в своем артистическом намерении посмотреть грозу,
потому что от ливня намокший зонтик пропускал воду ему на лицо
и на платье, ноги вязли в мокрой глине,
и он, забывши подробности местности, беспрестанно натыкался в роще на бугры, на пни или скакал в ямы.
— Лесничий!.. — заговорил Райский, но Вера слегка толкнула его в бок, чтобы он молчал,
потому что голова
и уши лесничего были у них под носом.
Ивана Ивановича «лесничим» прозвали
потому, что он жил в самой чаще леса, в собственной усадьбе, сам занимался с любовью этим лесом, растил, холил, берег его, с одной стороны, а с другой — рубил, продавал
и сплавлял по Волге. Лесу было несколько тысяч десятин,
и лесное хозяйство устроено
и ведено было с редкою аккуратностью; у него одного в той стороне устроен был паровой пильный завод,
и всем заведовал, над всем наблюдал сам Тушин.
Райский узнал, что Тушин встречал Веру у священника,
и даже приезжал всякий раз нарочно туда, когда узнавал, что Вера гостит у попадьи. Это сама Вера сказывала ему.
И Вера с попадьей бывали у него в усадьбе, прозванной Дымок,
потому что издали, с горы, в чаще леса, она только
и подавала знак своего существования выходившим из труб дымом.
Глядя на нее, заплакал
и Викентьев, не от горя, а
потому, объяснял он, что не может не заплакать, когда плачут другие,
и не смеяться тоже не может, когда смеются около него. Марфенька поглядела на него сквозь слезы
и вдруг перестала плакать.
Марк, по-своему, опять ночью, пробрался к нему через сад, чтоб узнать, чем кончилось дело. Он
и не думал благодарить за эту услугу Райского, а только сказал, что так
и следовало сделать
и что он ему, Райскому, уже тем одним много сделал чести, что ожидал от него такого простого поступка,
потому что поступить иначе значило бы быть «доносчиком
и шпионом».
— Вы не мальчик, — повторила она, — а воруете чужие яблоки
и верите, что это не воровство,
потому что господин Прудон сказал…
— Не сердитесь, — сказала она грудным голосом, от сердца, искренно, — я соглашаюсь с вами в том, что кажется мне верно
и честно,
и если нейду решительно на эту вашу жизнь
и на опыты, так это
потому, что хочу сама знать
и видеть, куда иду.