Неточные совпадения
— Погоди, погоди: никогда ни один идеал не доживал
до срока свадьбы: бледнел,
падал, и я уходил охлажденный… Что фантазия создает, то анализ разрушает, как карточный домик. Или сам идеал, не дождавшись охлаждения, уходит от меня…
— Да, не погневайтесь! — перебил Кирилов. — Если хотите в искусстве чего-нибудь прочнее сладеньких улыбок да пухлых плеч или почище задних дворов и пьяного мужичья, так бросьте красавиц и пирушки, а будьте трезвы, работайте
до тумана,
до обморока в голове; надо
падать и вставать, умирать с отчаяния и опять понемногу оживать, вскакивать ночью…
— А! вы защищаете его — поздравляю! Так вот на кого
упали лучи с высоты Олимпа! Кузина! кузина! на ком вы удостоили остановить взоры! Опомнитесь, ради Бога! Вам ли, с вашими высокими понятиями, снизойти
до какого-то безвестного выходца, может быть самозванца-графа…
— Где ты пропадал? Ведь я тебя целую неделю жду: спроси Марфеньку — мы не
спали до полуночи, я глаза проглядела. Марфенька испугалась, как увидела тебя, и меня испугала — точно сумасшедшая прибежала. Марфенька! где ты? Поди сюда.
В будни она ходила в простом шерстяном или холстинковом платье, в простых воротничках, а в воскресенье непременно нарядится, зимой в шерстяное или шелковое, летом в кисейное платье, и держит себя немного важнее, особенно
до обедни, не сядет где
попало, не примется ни за домашнее дело, ни за рисование, разве после обедни поиграет на фортепиано.
Но ей
до смерти хотелось, чтоб кто-нибудь был всегда в нее влюблен, чтобы об этом знали и говорили все в городе, в домах, на улице, в церкви, то есть что кто-нибудь по ней «страдает», плачет, не
спит, не ест, пусть бы даже это была неправда.
Глядел и на ту картину, которую
до того верно нарисовал Беловодовой, что она, по ее словам, «дурно
спала ночь»: на тупую задумчивость мужика, на грубую, медленную и тяжелую его работу — как он тянет ременную лямку, таща барку, или, затерявшись в бороздах нивы, шагает медленно, весь в поту, будто несет на руках и соху и лошадь вместе — или как беременная баба, спаленная зноем, возится с серпом во ржи.
— Ничего: он ездил к губернатору жаловаться и солгал, что я стрелял в него, да не
попал. Если б я был мирный гражданин города, меня бы сейчас на съезжую посадили, а так как я вне закона, на особенном счету, то губернатор разузнал, как было дело, и посоветовал Нилу Андреичу умолчать, «чтоб
до Петербурга никаких историй не доходило»: этого он, как огня, боится.
— Какая я бледная сегодня! У меня немного голова болит: я худо
спала эту ночь. Пойду отдохну.
До свидания, cousin! Извините, Полина Карповна! — прибавила она и скользнула в дверь.
Вчера она досидела
до конца вечера в кабинете Татьяны Марковны: все были там, и Марфенька, и Тит Никонович. Марфенька работала, разливала чай, потом играла на фортепиано. Вера молчала, и если ее спросят о чем-нибудь, то отвечала, но сама не заговаривала. Она чаю не пила, за ужином раскопала два-три блюда вилкой, взяла что-то в рот, потом съела ложку варенья и тотчас после стола ушла
спать.
Она и здесь — и там! — прибавил он, глядя на небо, — и как мужчина может унизить, исказить ум,
упасть до грубости,
до лжи,
до растления, так и женщина может извратить красоту и обратить ее, как модную тряпку, на наряд, и затаскать ее…
— Ну, и проснулась, — и с полчаса все тряслась, хотела кликнуть Федосью, да боялась пошевелиться — так
до утра и не
спала. Уж пробило семь, как я заснула.
Тогда он был сух с бабушкой и Марфенькой, груб с прислугой, не
спал до рассвета, а если и засыпал, то трудным, болезненным сном, продолжая и во сне переживать пытку.
Вдруг издали увидел Веру — и
до того потерялся, испугался, ослабел, что не мог не только выскочить, «как барс», из засады и заградить ей путь, но должен был сам крепко держаться за скамью, чтоб не
упасть. Сердце билось у него, коленки дрожали, он приковал взгляд к идущей Вере и не мог оторвать его, хотел встать — и тоже не мог: ему было больно даже дышать.
Вера через полчаса после своего обморока очнулась и поглядела вокруг. Ей освежил лицо холодный воздух из отворенного окна. Она привстала, озираясь кругом, потом поднялась, заперла окно, дошла, шатаясь,
до постели и скорее
упала, нежели легла на нее, и оставалась неподвижною, покрывшись брошенным туда ею накануне большим платком.
И он
спал здоровым прозаическим сном,
до того охватившим его, что когда он проснулся от трезвона в церквах, то первые две, три минуты был только под влиянием животного покоя, стеной ставшего между им и вчерашним днем.
Вера лежала на диване, лицом к спинке. С подушки
падали почти
до пола ее волосы, юбка ее серого платья небрежно висела, не закрывая ее ног, обутых в туфли.
— Бог посетил, не сама хожу. Его сила носит — надо выносить
до конца.
Упаду — подберите меня… Мой грех! — шепнула потом и пошла дальше.
А она, совершив подвиг, устояв там, где
падают ничком мелкие натуры, вынесши и свое и чужое бремя с разумом и величием, тут же, на его глазах, мало-помалу опять обращалась в простую женщину, уходила в мелочи жизни, как будто пряча свои силы и величие опять —
до случая, даже не подозревая, как она вдруг выросла, стала героиней и какой подвиг совершила.