Неточные совпадения
Он родился, учился, вырос и дожил до старости
в Петербурге, не выезжая далее Лахты и Ораниенбаума с одной, Токсова и Средней Рогатки с другой
стороны. От этого
в нем отражались,
как солнце
в капле, весь петербургский мир, вся петербургская практичность, нравы, тон, природа, служба — эта вторая петербургская природа, и более ничего.
С другой
стороны дома, обращенной к дворам, ей было видно все, что делается на большом дворе,
в людской,
в кухне, на сеновале,
в конюшне,
в погребах. Все это было у ней перед глазами
как на ладони.
Один только старый дом стоял
в глубине двора,
как бельмо
в глазу, мрачный, почти всегда
в тени, серый, полинявший, местами с забитыми окнами, с поросшим травой крыльцом, с тяжелыми дверьми, замкнутыми тяжелыми же задвижками, но прочно и массивно выстроенный. Зато на маленький домик с утра до вечера жарко лились лучи солнца, деревья отступили от него, чтоб дать ему простора и воздуха. Только цветник,
как гирлянда, обвивал его со
стороны сада, и махровые розы, далии и другие цветы так и просились
в окна.
Верочка только что ворвалась
в переднюю,
как бросилась вприпрыжку вперед и исчезла из глаз, вскидывая далеко пятки и едва глядя по
сторонам, на портреты.
Глядя на эти задумчивые, сосредоточенные и горячие взгляды, на это,
как будто уснувшее, под непроницаемым покровом волос, суровое, неподвижное лицо, особенно когда он, с палитрой пред мольбертом,
в своей темной артистической келье, вонзит дикий и острый,
как гвоздь, взгляд
в лик изображаемого им святого, не подумаешь, что это вольный,
как птица, художник мира, ищущий светлых
сторон жизни, а примешь его самого за мученика, за монаха искусства, возненавидевшего радости и понявшего только скорби.
—
Какой доверенности?
Какие тайны? Ради Бога, cousin… — говорила она, глядя
в беспокойстве по
сторонам,
как будто хотела уйти, заткнуть уши, не слышать, не знать.
Вон баба катит бочонок по двору, кучер рубит дрова, другой, какой-то, садится
в телегу, собирается ехать со двора: всё незнакомые ему люди. А вон Яков сонно смотрит с крыльца по
сторонам. Это знакомый:
как постарел!
Простор и пустота —
как в пустыне. Кое-где высунется из окна голова с седой бородой,
в красной рубашке, поглядит, зевая, на обе
стороны, плюнет и спрячется.
Бабушка отвернулась
в сторону, заметив,
как играла глазами Полина Карповна.
Ему пришла
в голову прежняя мысль «писать скуку»: «Ведь жизнь многостороння и многообразна, и если, — думал он, — и эта широкая и голая,
как степь, скука лежит
в самой жизни,
как лежат
в природе безбрежные пески, нагота и скудость пустынь, то и скука может и должна быть предметом мысли, анализа, пера или кисти,
как одна из
сторон жизни: что ж, пойду, и среди моего романа вставлю широкую и туманную страницу скуки: этот холод, отвращение и злоба, которые вторглись
в меня, будут красками и колоритом… картина будет верна…»
Он рассказал ей,
как досталось ему пальто. Она слегка выслушала. Потом они молча обошли главные дорожки сада: она — глядя
в землю, он — по
сторонам. Но у него, против воли, обнаруживалось нетерпение. Ему все хотелось высказаться.
Не знали, бедные, куда деться,
как сжаться, краснели, пыхтели и потели, пока Татьяна Марковна, частию из жалости, частию оттого, что от них
в комнате было и тесно, и душно, и «пахло севрюгой»,
как тихонько выразилась она Марфеньке, не выпустила их
в сад, где они, почувствовав себя на свободе, начали бегать и скакать, только прутья от кустов полетели
в стороны,
в ожидании, пока позовут завтракать.
— Да не вертись по
сторонам в церкви, не таскай за собой молодых ребят… Что, Иван Иваныч: ты, бывало, у ней безвыходно жил!
Как теперь: все еще ходишь? — строго спросил он у какого-то юноши.
Но та пресмыкалась по двору взад и вперед,
как ящерица, скользя бедром, то с юбками и утюгом, то спасаясь от побоев Савелья — с воем или с внезапной, широкой улыбкой во все лицо, — и
как избегала брошенного мужем вслед ей кирпича или полена, так избегала и вопросов Райского. Она воротила лицо
в сторону, завидя его, потупляла свои желтые, бесстыжие глаза и смотрела,
как бы шмыгнуть мимо его подальше.
Но бабушка, по-женски, проникла
в секрет их взаимных отношений и со вздохом заключила, что если тут и есть что-нибудь, то с одной только
стороны, то есть со
стороны лесничего, а Вера платила ему просто дружбой или благодарностью,
как еще вернее догадалась Татьяна Марковна, за «баловство».
— Ах, Вера! — сказал он с досадой, — вы все еще,
как цыпленок, прячетесь под юбки вашей наседки-бабушки: у вас ее понятия о нравственности. Страсть одеваете
в какой-то фантастический наряд,
как Райский… Чем бы прямо от опыта допроситься истины… и тогда поверили бы… — говорил он, глядя
в сторону. — Оставим все прочие вопросы — я не трогаю их. Дело у нас прямое и простое, мы любим друг друга… Так или нет?
— Ну, девки, покажу я вам диковинку! — сказал он, плюнув сквозь зубы
в сторону, — пойдемте, Пелагея Петровна, к барину, к Борису Павловичу,
в щелку посмотреть;
в тиатр не надо ходить:
как он там «девствует»!..
«Слезами и сердцем, а не пером благодарю вас, милый, милый брат, — получил он ответ с той
стороны, — не мне награждать за это: небо наградит за меня! Моя благодарность — пожатие руки и долгий, долгий взгляд признательности!
Как обрадовался вашим подаркам бедный изгнанник! он все „смеется“ с радости и оделся
в обновки. А из денег сейчас же заплатил за три месяца долгу хозяйке и отдал за месяц вперед. И только на три рубля осмелился купить сигар, которыми не лакомился давно, а это — его страсть…»
Куры бросились с всех
сторон к окну губернаторской квартиры
в уездном городе, приняв за какую-то куриную манну эти,
как снег, посыпавшиеся обрывки бумаги, и потом медленно разошлись, тоже разочарованные, поглядывая вопросительно на окно.
Если одна
сторона не отвечает на страсть, она не будет напрасно увлекать другую, или когда наступит охлаждение, она не поползет
в темноте, отравляя изменой жизнь другому, а смело откроется и нанесет честно,
как сама судьба, один явный и неизбежный удар — разлуку…
— Он говорит, что это «попытки гордых умов уйти
в сторону от истины», вот
как эти дорожки бегут
в сторону от большой дороги и опять сливаются с ней же…
— Никогда! — повторил он с досадой, —
какая ложь
в этих словах: «никогда», «всегда»!.. Конечно, «никогда»: год, может быть, два… три… Разве это не — «никогда»? Вы хотите бессрочного чувства? Да разве оно есть? Вы пересчитайте всех ваших голубей и голубок: ведь никто бессрочно не любит. Загляните
в их гнезда — что там? Сделают свое дело, выведут детей, а потом воротят носы
в разные
стороны. А только от тупоумия сидят вместе…
— И вдруг вас «потянет»
в другую
сторону, и вы уйдете, оставив меня,
как вещь…
Оба понимали, что каждый с своей точки зрения прав — но все-таки безумно втайне надеялись, он — что она перейдет на его
сторону, а она — что он уступит, сознавая
в то же время, что надежда была нелепа, что никто из них не мог, хотя бы и хотел, внезапно переродиться, залучить к себе,
как шапку надеть, другие убеждения, другое миросозерцание, разделить веру или отрешиться от нее.
Несколько человек заменяли ей толпу; то что другой соберет со многих встреч,
в многие годы и во многих местах, — давалось ей
в двух, трех уголках, по ту и другую
сторону Волги, с пяти, шести лиц, представлявших для нее весь людской мир, и
в промежуток нескольких лет, с тех пор,
как понятия у ней созрели и сложились
в более или менее определенный взгляд.
От этого она только сильнее уверовала
в последнее и убедилась, что —
как далеко человек ни иди вперед, он не уйдет от него, если только не бросится с прямой дороги
в сторону или не пойдет назад, что самые противники его черпают из него же, что, наконец, учение это — есть единственный, непогрешительный, совершеннейший идеал жизни, вне которого остаются только ошибки.
Около нее происходит что-то таинственное и серьезное, между близкими ей людьми, а ее оставляют
в стороне,
как чужую или
как старую, отжившую, ни на что не способную женщину.
«Вот она, „новая жизнь“!» — думала она, потупляя глаза перед взглядом Василисы и Якова и сворачивая быстро
в сторону от Егорки и от горничных. А никто
в доме, кроме Райского, не знал ничего. Но ей казалось,
как всем кажется
в ее положении, что она читала свою тайну у всех на лице.
Он принимался чуть не сам рубить мачтовые деревья, следил прилежнее за работами на пильном заводе, сам, вместо приказчиков, вел книги
в конторе или садился на коня и упаривал его, скача верст по двадцати взад и вперед по лесу, заглушая свое горе и все эти вопросы, скача от них дальше, — но с ним неутомимо,
как свистящий осенний ветер, скакал вопрос: что делается на той
стороне Волги?
Но ведь сознательное достижение этой высоты — путем мук, жертв, страшного труда всей жизни над собой — безусловно, без помощи посторонних, выгодных обстоятельств, дается так немногим, что — можно сказать — почти никому не дается, а между тем
как многие, утомясь, отчаявшись или наскучив битвами жизни, останавливаются на полдороге, сворачивают
в сторону и, наконец, совсем теряют из вида задачу нравственного развития и перестают верить
в нее.