Неточные совпадения
Однажды ему удалось подсмотреть,
как Борис, стоя
в углу, за сараем, безмолвно плакал, закрыв лицо руками, плакал так, что его шатало из
стороны в сторону, а плечи его дрожали, точно у слезоточивой Вари Сомовой, которая жила безмолвно и
как тень своей бойкой сестры. Клим хотел подойти к Варавке, но не решился, да и приятно было видеть, что Борис плачет, полезно узнать, что роль обиженного не так уж завидна,
как это казалось.
А Варавка, играя собою, бросал гибкое тело свое из
стороны в сторону судорожно,
как пьяный, но всегда так, точно каждое движение его, каждый прыжок были заранее безошибочно рассчитаны.
Клим смотрел,
как вода, успокаиваясь, текла
в одну
сторону, играя шапкой Бориса, смотрел и бормотал...
Но Клим видел, что Лида, слушая рассказы отца поджав губы, не верит им. Она треплет платок или конец своего гимназического передника, смотрит
в пол или
в сторону,
как бы стыдясь взглянуть
в широкое, туго налитое кровью бородатое лицо. Клим все-таки сказал...
Макаров тоже встал, поклонился и отвел руку с фуражкой
в сторону,
как это делают плохие актеры, играя французских маркизов.
— Меня беспокоит Лидия, — говорила она, шагая нога
в ногу с сыном. — Это девочка ненормальная, с тяжелой наследственностью со
стороны матери. Вспомни ее историю с Туробоевым. Конечно, это детское, но… И у меня с нею не те отношения,
каких я желала бы.
Испуганный и
как во сне, Клим побежал, выскочил за ворота, прислушался; было уже темно и очень тихо, но звука шагов не слыхать. Клим побежал
в сторону той улицы, где жил Макаров, и скоро
в сумраке, под липами у церковной ограды, увидал Макарова, — он стоял, держась одной рукой за деревянную балясину ограды, а другая рука его была поднята
в уровень головы, и, хотя Клим не видел
в ней револьвера, но, поняв, что Макаров сейчас выстрелит, крикнул...
— Конечно. Такая бойкая цыганочка. Что…
как она живет? Хочет быть актрисой? Это настоящее женское дело, — закончил он, усмехаясь
в лицо Клима, и посмотрел
в сторону Спивак; она, согнувшись над клавиатурой через плечо мужа, спрашивала Марину...
Клим начал смотреть на Нехаеву
как на существо фантастическое. Она заскочила куда-то далеко вперед или отбежала
в сторону от действительности и жила
в мыслях, которые Дмитрий называл кладбищенскими.
В этой девушке было что-то напряженное до отчаяния, минутами казалось, что она способна выпрыгнуть из окна. Особенно удивляло Клима женское безличие, физиологическая неощутимость Нехаевой, она совершенно не возбуждала
в нем эмоции мужчины.
— Меня эти вопросы не задевают, я смотрю с иной
стороны и вижу: природа — бессмысленная, злая свинья! Недавно я препарировал труп женщины, умершей от родов, — голубчик мой, если б ты видел,
как она изорвана, искалечена! Подумай: рыба мечет икру, курица сносит яйцо безболезненно, а женщина родит
в дьявольских муках. За что?
То, что, исходя от других людей, совпадало с его основным настроением и легко усваивалось памятью его, казалось ему более надежным, чем эти бродячие, вдруг вспыхивающие мысли,
в них было нечто опасное, они
как бы грозили оторвать и увлечь
в сторону от запаса уже прочно усвоенных мнений.
— Знакома я с ним шесть лет, живу второй год, но вижу редко, потому что он все прыгает во все
стороны от меня. Влетит,
как шмель, покружится, пожужжит немножко и вдруг: «Люба, завтра я
в Херсон еду». Merci, monsieur. Mais — pourquoi? [Благодарю вас. Но — зачем? (франц.)] Милые мои, — ужасно нелепо и даже горестно
в нашей деревне по-французски говорить, а — хочется! Вероятно, для углубления нелепости хочется, а может, для того, чтоб напомнить себе о другом, о другой жизни.
Он взмахнул рукою так быстро, что Туробоев, мигнув, отшатнулся
в сторону, уклоняясь от удара, отшатнулся и побледнел. Лютов, видимо, не заметил его движения и не видел гневного лица, он продолжал, потрясая кистью руки,
как утопающий Борис Варавка.
В стороне, туго натянутый, стоял Туробоев, упорно глядя
в шишковатый, выпуклый затылок Лютова, и, медленно передвигая папиросу из угла
в угол рта,
как бы беззвучно шептал что-то.
Не слушая ни Алину, ни ее, горбатенькая все таскала детей,
как собака щенят. Лидия, вздрогнув, отвернулась
в сторону, Алина и Макаров стали снова сажать ребятишек на ступени, но девочка, смело взглянув на них умненькими глазами, крикнула...
Огонь лампы,
как бы поглощенный медью самовара, скупо освещал три фигуры, окутанные жарким сумраком. Лютов, раскачиваясь на стуле, двигал челюстями, чмокал и смотрел
в сторону Туробоева, который, наклонясь над столом, писал что-то на измятом конверте.
В длинных дырах его копошились небольшие фигурки людей, и казалось, что движение их становится все более тревожным, более бессмысленным; встречаясь, они останавливались, собирались небольшими группами, затем все шли
в одну
сторону или же быстро бежали прочь друг от друга,
как бы испуганные.
Как прежде, он часто встречал Инокова на улицах, на берегу реки, среди грузчиков или
в стороне от людей.
— Интересно, что сделает ваше поколение, разочарованное
в человеке? Человек-герой, видимо, антипатичен вам или пугает вас, хотя историю вы мыслите все-таки
как работу Августа Бебеля и подобных ему. Мне кажется, что вы более индивидуалисты, чем народники, и что массы выдвигаете вы вперед для того, чтоб самим остаться
в стороне. Среди вашего брата не чувствуется человек, который сходил бы с ума от любви к народу, от страха за его судьбу,
как сходит с ума Глеб Успенский.
Дронов всегда говорил о людях с кривой усмешечкой, посматривая
в сторону и
как бы видя там образы других людей,
в сравнении с которыми тот, о ком он рассказывал, — негодяй.
— Весьма любопытно, тетя Лиза, наблюдать, с
какой жадностью и ловкостью человеки хватаются за историческую необходимость. С этой
стороны марксизм для многих чрезвычайно приятен. Дескать — эволюция, детерминизм, личность — бессильна. И — оставьте нас
в покое.
«Мастеровой революции — это скромно. Может быть, он и неумный, но — честный. Если вы не способны жить,
как я, — отойдите
в сторону, сказал он. Хорошо сказал о революционерах от скуки и прочих. Такие особенно заслуживают, чтоб на них крикнули: да что вы озорничаете? Николай Первый крикнул это из пушек, жестоко, но — это самозащита. Каждый человек имеет право на самозащиту. Козлов — прав…»
Несколько секунд Клим не понимал видимого. Ему показалось, что голубое пятно неба, вздрогнув, толкнуло стену и, увеличиваясь над нею, начало давить, опрокидывать ее. Жерди серой деревянной клетки,
в которую было заключено огромное здание, закачались, медленно и
как бы неохотно наклоняясь
в сторону Клима, обнажая стену, увлекая ее за собою; был слышен скрип, треск и глухая, частая дробь кирпича, падавшего на стремянки.
Взлетела
в воздух широкая соломенная шляпа, упала на землю и покатилась к ногам Самгина, он отскочил
в сторону, оглянулся и вдруг понял, что он бежал не прочь от катастрофы,
как хотел, а задыхаясь, стоит
в двух десятках шагов от безобразной груды дерева и кирпича;
в ней вздрагивают, покачиваются концы досок, жердей.
Самгин боком, тихонько отодвигался
в сторону от людей, он встряхивал головою, не отрывая глаз от всего, что мелькало
в ожившем поле; видел,
как Иноков несет человека, перекинув его через плечо свое, человек изогнулся, точно тряпичная кукла, мягкие руки его шарят по груди Инокова,
как бы расстегивая пуговицы парусиновой блузы.
Самгин оглядывался, пытаясь понять:
как он подбежал столь близко, не желая этого? Он помнил, что, когда Иноков бросился вперед, он побежал не за ним, а
в сторону.
Офицер отложил заметки
в сторону, постучал по ним пальцем,
как старик по табакерке, и, вздохнув, начал допрашивать Инокова...
Самгин видел, что Маракуеву тоже скучно слушать семинарскую мудрость Дьякона, студент нетерпеливо барабанил пальцами по столу, сложив губы так,
как будто хотел свистнуть. Варвара слушала очень внимательно, глаза ее были сдвинуты
в сторону философа недоверчиво и неприязненно. Она шепнула Климу...
По другую
сторону — подсудимые
в арестантских халатах; бородатые, они были похожи друг на друга,
как братья, и все смотрели на судей одинаково обиженно.
«Жизнь — сплошное насилие над человеком, — подумал Самгин, глядя,
как мальчишка поплевывает на ножи. — Вероятно, полковник возобновит со мной беседу о шпионаже… Единственный человек, которому я мог бы рассказать об этом, — Кутузов. Но он будет толкать меня
в другую
сторону…»
Кроме этих слов, он ничего не помнил, но зато эти слова помнил слишком хорошо и, тыкая красным кулаком
в сторону дирижера,
как бы желая ударить его по животу, свирепея все более, наливаясь кровью, выкатывая глаза, орал на разные голоса...
Варвара указала глазами на крышу флигеля; там, над покрасневшей
в лучах заката трубою, едва заметно курчавились какие-то серебряные струйки. Самгин сердился на себя за то, что не умеет отвлечь внимание
в сторону от этой дурацкой трубы. И — не следовало спрашивать о матери. Он вообще был недоволен собою, не узнавал себя и даже
как бы не верил себе. Мог ли он несколько месяцев тому назад представить, что для него окажется возможным и приятным такое чувство к Варваре, которое он испытывает сейчас?
До деревни было сажен полтораста, она вытянулась по течению узенькой речки, с мохнатым кустарником на берегах; Самгин хорошо видел все, что творится
в ней, видел, но не понимал. Казалось ему, что толпа идет торжественно,
как за крестным ходом, она даже сбита
в пеструю кучу теснее, чем вокруг икон и хоругвей. Ветер лениво гнал шумок
в сторону Самгина, были слышны даже отдельные голоса, и особенно разрушал слитный гул чей-то пронзительный крик...
Самгин шагал
в стороне нахмурясь, присматриваясь,
как по деревне бегают люди с мешками
в руках, кричат друг на друга, столбом стоит среди улицы бородатый сектант Ермаков. Когда вошли
в деревню, возница, сорвав шапку с головы, закричал...
К Самгину подошли двое: печник, коренастый, с каменным лицом, и черный человек, похожий на цыгана. Печник смотрел таким тяжелым, отталкивающим взглядом, что Самгин невольно подался назад и встал за бричку. Возница и черный человек, взяв лошадей под уздцы, повели их куда-то
в сторону, мужичонка подскочил к Самгину, подсучивая разорванный рукав рубахи, мотаясь,
как волчок, который уже устал вертеться.
Рабочие обтекали музей с двух
сторон и,
как бы нерешительно застаиваясь у ворот Кремля, собирались
в кулак и втискивались
в каменные пасти ворот, точно разламывая их.
Он считал по головам, оттого что большинство людей вытянуло шеи
в сторону Кутузова.
В позах их было явно выраженное напряжение,
как будто все нетерпеливо ждали, когда Кутузов кончит говорить.
— Кочура этот — еврей? Точно знаете — не еврей? Фамилия смущает. Рабочий? Н-да. Однако непонятно мне:
как это рабочий своим умом на самосуд — за обиду мужикам пошел? Наущение со
стороны в этом есть
как будто бы? Вообще пистолетные эти дела как-то не объясняют себя.
Самгин шумно захлопнул форточку, раздраженный воспоминанием о Властове еще более, чем беседой с Лютовым. Да, эти Властовы плодятся, множатся и смотрят на него
как на лишнего
в мире. Он чувствовал,
как быстро они сдвигают его куда-то
в сторону, с позиции человека солидного, широко осведомленного, с позиции, которая все-таки несколько тешила его самолюбие. Дерзость Властова особенно возмутительна. На любимую Варварой фразу: «декаденты — тоже революционеры» он ответил...
Полукругом стояли краснолицые музыканты, неистово дуя
в трубы, медные крики и уханье труб вливалось
в непрерывный, воющий шум города, и вой был так силен, что казалось, это он раскачивает деревья
в садах и от него бегут во все
стороны,
как встревоженные тараканы, бородатые мужики с котомками за спиною, заплаканные бабы.
— Ни то, ни другое. Поп не любит социалистов. Впрочем, и социалисты
как будто держатся
в стороне от этой игры.
На Марсовом поле Самгин отстал от спутников и через несколько минут вышел на Невский. Здесь было и теплее и все знакомо, понятно. Над сплошными вереницами людей плыл, хотя и возбужденный, но мягкий, точно
как будто праздничный говор. Люди шли
в сторону Дворцовой площади, было много солидных, прилично, даже богато одетых мужчин, дам. Это несколько удивило Самгина; он подумал...
Потом он слепо шел правым берегом Мойки к Певческому мосту, видел,
как на мост, забитый людями, ворвались пятеро драгун,
как засверкали их шашки, двое из пятерых, сорванные с лошадей, исчезли
в черном месиве, толстая лошадь вырвалась на правую
сторону реки, люди стали швырять
в нее комьями снега, а она топталась на месте, встряхивая головой; с морды ее падала пена.
— Наши сведения — полнейшее ничтожество, шарлатан! Но — ведь это еще хуже, если ничтожество, ху-же! Ничтожество — и водит за нос департамент полиции, градоначальника, десятки тысяч рабочих и — вас, и вас тоже! — горячо прошипел он, ткнув пальцем
в сторону Самгина, и снова бросил руки на стол,
как бы чувствуя необходимость держаться за что-нибудь. — Невероятно! Не верю-с! Не могу допустить! — шептал он, и его подбрасывало на стуле.
Пошли не
в ногу, торжественный мотив марша звучал нестройно, его заглушали рукоплескания и крики зрителей, они торчали
в окнах домов, точно
в ложах театра, смотрели из дверей, из ворот. Самгин покорно и спокойно шагал
в хвосте демонстрации, потому что она направлялась
в сторону его улицы. Эта пестрая толпа молодых людей была
в его глазах так же несерьезна,
как манифестация союзников. Но он невольно вздрогнул, когда красный язык знамени исчез за углом улицы и там его встретил свист, вой, рев.
Самгин встал у косяка витрины, глядя направо; он видел, что монархисты двигаются быстро, во всю ширину улицы, они
как бы скользят по наклонной плоскости, и
в их движении есть что-то слепое, они, всей массой, качаются со
стороны на
сторону, толкают стены домов, заборы, наполняя улицу воем, и вой звучит по-зимнему — зло и скучно.
— Я — приезжий, адвокат, — сказал он первое, что пришло
в голову, видя, что его окружают нетрезвые люди, и не столько с испугом,
как с отвращением, ожидая, что они его изобьют. Но молодой парень
в синей, вышитой рубахе,
в лаковых сапогах, оттолкнул пьяного
в сторону и положил ладонь на плечо Клима. Самгин почувствовал себя тоже
как будто охмелевшим от этого прикосновения.
Открывались окна
в домах, выглядывали люди, все —
в одну
сторону, откуда еще доносились крики и что-то трещало,
как будто ломали забор. Парень сплюнул сквозь зубы, перешел через улицу и присел на корточки около гимназиста, но тотчас же вскочил, оглянулся и быстро, почти бегом, пошел
в тихий конец улицы.
И не спеша, люди, окружавшие Самгина, снова пошли
в Леонтьевский, оглядываясь,
как бы ожидая, что их позовут назад; Самгин шел, чувствуя себя так же тепло и безопасно,
как чувствовал на Выборгской
стороне Петербурга.
В общем он испытывал удовлетворение человека, который, посмотрев репетицию, получил уверенность, что
в пьесе нет моментов, терзающих нервы, и она может быть сыграна очень неплохо.
На улице Самгин почувствовал себя пьяным. Дома прыгали, точно клавиши рояля; огни, сверкая слишком остро,
как будто бежали друг за другом или пытались обогнать черненькие фигурки людей, шагавших во все
стороны.
В санях, рядом с ним, сидела Алина, теплая, точно кошка. Лютов куда-то исчез. Алина молчала, закрыв лицо муфтой.