Неточные совпадения
Перед окнами маленького домика пестрел на солнце большой цветник, из которого вела
дверь во двор, а другая, стеклянная
дверь, с большим балконом, вроде веранды,
в деревянный жилой дом.
Один только старый дом стоял
в глубине двора, как бельмо
в глазу, мрачный, почти всегда
в тени, серый, полинявший, местами с забитыми окнами, с поросшим травой крыльцом, с тяжелыми
дверьми, замкнутыми тяжелыми же задвижками, но прочно и массивно выстроенный. Зато на маленький домик с утра до вечера жарко лились лучи солнца, деревья отступили от него, чтоб дать ему простора и воздуха. Только цветник, как гирлянда, обвивал его со стороны сада, и махровые розы, далии и другие цветы так и просились
в окна.
Егорка, прозванный зубоскалом, — потому что сидел все
в девичьей и немилосердно издевался над горничными, — отпер ему
двери.
— Не может быть: это двое делали, — отрывисто отвечал профессор и, отворив
дверь в другую комнату, закричал: — Иван Иванович!
Он пошел к
двери и оглянулся. Она сидит неподвижно: на лице только нетерпение, чтоб он ушел. Едва он вышел, она налила из графина
в стакан воды, медленно выпила его и потом велела отложить карету. Она села
в кресло и задумалась, не шевелясь.
— Ты ехал к себе,
в бабушкино гнездо, и не постыдился есть всякую дрянь. С утра пряники! Вот бы Марфеньку туда: и до свадьбы и до пряников охотница. Да войди сюда, не дичись! — сказала она, обращаясь к
двери. — Стыдится, что ты застал ее
в утреннем неглиже. Выйди, это не чужой — брат.
— Бабушки нет, а есть Татьяна Марковна Бережкова. Позвать сюда Савелья! — сказала она, отворив
дверь в девичью.
На крыльце его обдал такой крепкий запах, что он засовался
в затруднении, которую из трех бывших там
дверей отворить поскорее. За одной послышалось движение, и он вошел
в небольшую переднюю.
— О, судьба-проказница! — продолжала она. — Когда ищешь
в кошельке гривенника, попадают всё двугривенные, а гривенник после всех придет; ждешь кого-нибудь: приходят, да не те, кого ждешь, а
дверь, как на смех, хлопает да хлопает, а кровь у тебя кипит да кипит. Пропадет вещь: весь дом перероешь, а она у тебя под носом — вот что!
Вдруг этот разговор нарушен был чьим-то воплем с другой стороны. Из
дверей другой людской вырвалась Марина и быстро, почти не перебирая ногами, промчалась через двор. За ней вслед вылетело полено, очевидно направленное
в нее, но благодаря ее увертливости пролетевшее мимо. У ней, однако ж, были растрепаны волосы,
в руке она держала гребенку и выла.
Марина не думала меняться и о супружестве имела темное понятие. Не прошло двух недель, как Савелий застал у себя
в гостях гарнизонного унтер-офицера, который быстро ускользнул из
дверей и перелез через забор.
Марина выказала всю данную ей природой ловкость, извиваясь, как змея, бросаясь из угла
в угол, прыгая на лавки, на столы, металась к окнам, на печь, даже пробовала
в печь: вожжа следовала за ней и доставала повсюду, пока, наконец, Марина не попала случайно на
дверь.
Этому она сама надивиться не могла: уж она ли не проворна, она ли не мастерица скользнуть, как тень, из одной
двери в другую, из переулка
в слободку, из сада
в лес, — нет, увидит, узнает, точно чутьем, и явится, как тут, и почти всегда с вожжой! Это составляло зрелище, потеху дворни.
Но под этой неподвижностью таилась зоркость, чуткость и тревожность, какая заметна иногда
в лежащей, по-видимому покойно и беззаботно, собаке. Лапы сложены вместе, на лапах покоится спящая морда, хребет согнулся
в тяжелое, ленивое кольцо: спит совсем, только одно веко все дрожит, и из-за него чуть-чуть сквозит черный глаз. А пошевелись кто-нибудь около, дунь ветерок, хлопни
дверь, покажись чужое лицо — эти беспечно разбросанные члены мгновенно сжимаются, вся фигура полна огня, бодрости, лает, скачет…
Райский отпер.
Дверь отворилась, и бабушка как привидение, вся
в белом, явилась на пороге.
Райский хотел было пойти сесть за свои тетради «записывать скуку», как увидел, что
дверь в старый дом не заперта. Он заглянул
в него только мельком, по приезде, с Марфенькой, осматривая комнату Веры. Теперь вздумалось ему осмотреть его поподробнее, он вступил
в сени и поднялся на лестницу.
Заглянув
в свою бывшую спальню,
в две, три другие комнаты, он вошел
в угловую комнату, чтоб взглянуть на Волгу. Погрузясь
в себя, тихо и задумчиво отворил он ногой
дверь, взглянул и… остолбенел.
Но она все нейдет. Его взяло зло, он собрал рисунки и только хотел унести опять к себе наверх, как распахнулась
дверь и пред ним предстала… Полина Карповна, закутанная, как
в облака,
в кисейную блузу, с голубыми бантами на шее, на груди, на желудке, на плечах,
в прозрачной шляпке с колосьями и незабудками. Сзади шел тот же кадет, с веером и складным стулом.
В это время отворилась тихонько
дверь, и на пороге показалась Вера. Она постояла несколько минут, прежде нежели они ее заметили. Наконец Крицкая первая увидела ее.
Шагов ее не слышно было за
дверью, только скрип ступеней давал знать, что она поднималась по лестнице
в комнату Марфеньки.
Вот все, что пока мог наблюсти Райский, то есть все, что видели и знали другие. Но чем меньше было у него положительных данных, тем дружнее работала его фантазия,
в союзе с анализом, подбирая ключ к этой замкнутой
двери.
— Нет, нет, постой, ангел, не улетай! — остановил он Марфеньку, когда та направилась было к
двери, — не надо от итальянца, не
в коня корм! не проймет, не почувствую: что мадера от итальянца, что вода — все одно! Она десять рублей стоит: не к роже! Удостой, матушка, от Ватрухина, от Ватрухина —
в два с полтиной медью!
— То и ладно, то и ладно: значит, приспособился к потребностям государства, вкус угадал, город успокоивает. Теперь война, например, с врагами: все
двери в отечестве на запор. Ни человек не пройдет, ни птица не пролетит, ни амбре никакого не получишь, ни кургузого одеяния, ни марго, ни бургонь — заговейся! А
в сем богоспасаемом граде источник мадеры не иссякнет у Ватрухина! Да здравствует Ватрухин! Пожалуйте, сударыня, Татьяна Марковна, ручку!
Запереть ему совсем
двери было не
в нравах провинции вообще и не
в характере Татьяны Марковны
в особенности, как ни тяготило ее присутствие пьяного
в комнате, его жалобы и вздохи.
Но наедине и порознь, смотришь, то та, то другая стоят, дружески обнявшись с ним, где-нибудь
в уголке, и вечерком, особенно по зимам, кому была охота, мог видеть, как бегали женские тени через двор и как затворялась и отворялась
дверь его маленького чуланчика, рядом с комнатами кучеров.
Когда кто приходил посторонний
в дом и когда
в прихожей не было ни Якова, ни Егорки, что почти постоянно случалось, и Василиса отворяла
двери, она никогда не могла потом сказать, кто приходил. Ни имени, ни фамилии приходившего она передать никогда не могла, хотя состарилась
в городе и знала
в лицо последнего мальчишку.
Обязанность ее, когда Татьяна Марковна сидела
в своей комнате, стоять, плотно прижавшись
в уголке у
двери, и вязать чулок, держа клубок под мышкой, но стоять смирно, не шевелясь, чуть дыша и по возможности не спуская с барыни глаз, чтоб тотчас броситься, если барыня укажет ей пальцем, подать платок, затворить или отворить
дверь, или велит позвать кого-нибудь.
Вскоре бабушка с Марфенькой и подоспевшим Викентьевым уехали смотреть луга, и весь дом утонул
в послеобеденном сне. Кто ушел на сеновал, кто растянулся
в сенях,
в сарае; другие, пользуясь отсутствием хозяйки, ушли
в слободу, и
в доме воцарилась мертвая тишина.
Двери и окна отворены настежь,
в саду не шелохнется лист.
Он взял фуражку и побежал по всему дому, хлопая
дверями, заглядывая во все углы. Веры не было, ни
в ее комнате, ни
в старом доме, ни
в поле не видать ее, ни
в огородах. Он даже поглядел на задний двор, но там только Улита мыла какую-то кадку, да
в сарае Прохор лежал на спине плашмя и спал под тулупом, с наивным лицом и открытым ртом.
Ты мне отворила какую-то особую
дверь в свое сердце — и я вижу бездну счастья
в твоей дружбе.
В толпе у
дверей послышался смех, дамы тоже улыбались.
Сцена невообразимого ужаса между присутствующими! Дамы встали и кучей направились
в залу, не простясь с хозяйкой; за ними толпой, как овцы, бросились девицы, и все уехали. Бабушка указала Марфеньке и Вере
дверь.
На другой день, часов
в десять утра, кто-то постучал к нему
в комнату. Он, бледный, угрюмый, отворил
дверь и остолбенел.
Вскоре у бабушки
в спальне поднялась штора, зашипел
в сенях самовар, голуби и воробьи начали слетаться к тому месту, где привыкли получать от Марфеньки корм. Захлопали
двери, пошли по двору кучера, лакеи, а занавеска все не шевелилась.
— Да, это правда, бабушка, — чистосердечно сказал Райский, —
в этом вы правы. Вас связывает с ними не страх, не цепи, не молот авторитета, а нежность голубиного гнезда… Они обожают вас — так… Но ведь все дело
в воспитании: зачем наматывать им старые понятия, воспитывать по-птичьи? Дайте им самим извлечь немного соку из жизни… Птицу запрут
в клетку, и когда она отвыкнет от воли, после отворяй
двери настежь — не летит вон! Я это и нашей кузине Беловодовой говорил: там одна неволя, здесь другая…
Он отворачивался от нее, старался заговорить о Леонтье, о его занятиях, ходил из угла
в угол и десять раз подходил к
двери, чтоб уйти, но чувствовал, что это не легко сделать.
Он попал будто
в клетку тигрицы, которая, сидя
в углу, следит за своей жертвой: и только он брался за ручку
двери, она уже стояла перед ним, прижавшись спиной к замку и глядя на него своим смеющимся взглядом, без улыбки.
— Пустите, Ульяна Андреевна: я
в другой раз приду, когда Леонтий будет дома, — сухо сказал он, стараясь отстранить ее от
двери.
«Ну, это — не Полина Карповна, с ней надо принять решительные меры!» — подумал Райский и энергически, обняв за талию, отвел ее
в сторону и отворил
дверь.
Она поставила и отошла к окну. Он вошел к ней
в комнату и бросился к шляпе, а она бросилась к
двери, заперла и положила ключ
в карман.
Она вздрогнула, потом вдруг вынула из кармана ключ, которым заперла
дверь, и бросила ему
в ноги. После этого руки у ней упали неподвижно, она взглянула на Райского мутно, сильно оттолкнула его, повела глазами вокруг себя, схватила себя обеими руками за голову — и испустила крик, так что Райский испугался и не рад был, что вздумал будить женское заснувшее чувство.
Он не знал, что делать, отпер
дверь, бросился
в столовую, забежал с отчаяния
в какой-то темный угол, выбежал
в сад, — чтоб позвать кухарку, зашел
в кухню, хлопая
дверьми, — нигде ни души.
Все примолкло. Татьяна Марковна подняла на ноги весь дом. Везде закрывались трубы, окна,
двери. Она не только сама боялась грозы, но даже не жаловала тех, кто ее не боялся, считая это за вольнодумство. Все набожно крестились
в доме при блеске молнии, а кто не перекрестился, того называли «пнем». Егорку выгоняла из передней
в людскую, потому что он не переставал хихикать с горничными и
в грозу.
Дверь вдруг тихо отворилась, перед ним явился Марк Волохов,
в женском капоте и
в туфлях Козлова, нечесаный, с невыспавшимся лицом, бледный, худой, с злыми глазами, как будто его всего передернуло.
Я толкнулся во флигель к Николаю Васильевичу — дома нет, а между тем его нигде не видно, ни на Pointe, [Стрелке (фр.).] ни у Излера, куда он хаживал инкогнито, как он говорит. Я —
в город,
в клуб — к Петру Ивановичу. Тот уж издали, из-за газет, лукаво выглянул на меня и улыбнулся: «Знаю, знаю, зачем, говорит: что,
дверь захлопнулась, оброк прекратился!..»
Козлов по-вчерашнему ходил, пошатываясь, как пьяный, из угла
в угол, угрюмо молчал с неблизкими и обнаруживал тоску только при Райском, слабел и падал духом, жалуясь тихим ропотом, и все вслушивался
в каждый проезжавший экипаж по улице, подходил к
дверям в волнении и возвращался
в отчаянии.
Там,
в церкви, толпилось по углам и у
дверей несколько стариков и старух. За колонной,
в сумрачном углу, увидел он Веру, стоящую на коленях, с наклоненной головой, с накинутой на лицо вуалью.
Ей неожиданно отворились
двери в какой-то рай. Целый мир улыбнулся ей и звал с собой…
Вера встала, заперла за ним
дверь и легла опять. Ее давила нависшая туча горя и ужаса. Дружба Райского, участие, преданность, помощь — представляли ей на первую минуту легкую опору, на которую она оперлась, чтобы вздохнуть свободно, как утопающий, вынырнувший на минуту из воды, чтобы глотнуть воздуха. Но едва он вышел от нее, она точно оборвалась
в воду опять.
И сделала повелительный жест рукой, чтоб он шел. Он вышел
в страхе, бледный, сдал все на руки Якову, Василисе и Савелью и сам из-за угла старался видеть, что делается с бабушкой. Он не спускал глаз с ее окон и
дверей.