Неточные совпадения
— Ах! — почти с отчаянием произнес Райский. —
Ведь жениться можно один, два, три раза: ужели я не могу наслаждаться красотой так, как бы наслаждался красотой в статуе? Дон-Жуан наслаждался прежде всего эстетически этой потребностью, но грубо; сын своего века, воспитания, нравов, он увлекался за пределы этого поклонения —
вот и все. Да что толковать с тобой!
— От… от скуки — видишь, и я для удовольствия — и тоже без расчетов. А как я наслаждаюсь красотой, ты и твой Иван Петрович этого не поймете, не во гнев тебе и ему —
вот и все.
Ведь есть же одни, которые молятся страстно, а другие не знают этой потребности, и…
—
Вот Матрешка: помнишь ли ты ее? — говорила бабушка. — А ты подойди, дура, что стоишь? Поцелуй ручку у барина:
ведь это внучек.
А
ведь есть упорство и у него, у Райского! Какие усилия напрягал он, чтоб… сладить с кузиной, сколько ума, игры воображения, труда положил он, чтоб пробудить в ней огонь, жизнь, страсть…
Вот куда уходят эти силы!
— Что же: вы бредили страстью для меня — ну,
вот я страстно влюблена, — смеялась она. — Разве мне не все равно — идти туда (она показала на улицу), что с Ельниным, что с графом?
Ведь там я должна «увидеть счастье, упиться им»!
— Ведомости о крестьянах, об оброке, о продаже хлеба, об отдаче огородов… Помнишь ли, сколько за последние года дохода было? По тысяче четыреста двадцати пяти рублей —
вот смотри… — Она хотела щелкнуть на счетах. —
Ведь ты получал деньги? Последний раз тебе послано было пятьсот пятьдесят рублей ассигнациями: ты тогда писал, чтобы не посылать. Я и клала в приказ: там у тебя…
—
Вот слышишь: братец тебе жаловать изволит дом, и серебро, и кружева. Ты
ведь бесприданница, нищенка! Приседай же ниже, благодари благодетеля, поцелуй у него ручку. Что же ты?
— Ничего тебе не хочется, никуда не тянет тебя? Не просит голова свободы, простора? Не тесно тебе в этой рамке?
Ведь в глазах, вблизи — все вон этот забор, вдали —
вот этот купол церкви, дома… под носом…
— Ну, как хочешь, а я держать тебя не стану, я не хочу уголовного дела в доме. Шутка ли, что попадется под руку, тем сплеча и бьет!
Ведь я говорила тебе: не женись, а ты все свое, не послушал — и
вот!
— Что вы за стары: нет еще! — снисходительно заметила она, поддаваясь его ласке. —
Вот только у вас в бороде есть немного белых волос, а то
ведь вы иногда бываете прехорошенький… когда смеетесь или что-нибудь живо рассказываете. А
вот когда нахмуритесь или смотрите как-то особенно… тогда вам точно восемьдесят лет…
— А
ведь в сущности предобрый! — заметил Леонтий про Марка, — когда прихворнешь, ходит как нянька, за лекарством бегает в аптеку… И чего не знает? Все! Только ничего не делает, да
вот покою никому не дает: шалунище непроходимый…
—
Вот как!
ведь я вам брат: вы и так должны меня любить.
«А
ведь я друг Леонтья — старый товарищ — и терплю, глядя, как эта честная, любящая душа награждена за свою симпатию! Ужели я останусь равнодушным!.. Но что делать: открыть ему глаза, будить его от этого, когда он так верит, поклоняется чистоте этого… „римского профиля“, так сладко спит в лоне домашнего счастья — плохая услуга! Что же делать?
Вот дилемма! — раздумывал он, ходя взад и вперед по переулку. —
Вот что разве: броситься, забить тревогу и смутить это преступное tête-а-tête!..»
— Да
вот хоть бы индейцы:
ведь это канальи всё, не христиане, сволочь, ходят голые, и пьяницы горькие, а страна, говорят, богатейшая, ананасы, как огурцы, растут… Чего им еще надо?
— Ну, ветреность, легкомыслие, кокетство еще не важные преступления, — сказал Райский, — а
вот про вас тоже весь город знает, что вы взятками награбили кучу денег да обобрали и заперли в сумасшедший дом родную племянницу, — однако же и бабушка, и я пустили вас, а
ведь это важнее кокетства!
Вот за это пожурите нас!
— Да! Прошу покорно! Я работал, смирял свои взгляды, желания, молчал, не замечал тебя: чего мне стоило! А она и не заметила!
Ведь я испытываю себя, а она…
Вот и награда!
—
Вот уж и испугалась моей жертвы! Хорошо, изволь: принеси и ты две маленькие жертвы, чтоб не обязываться мной.
Ведь ты не допускаешь в дружбе одолжений: видишь, я вхожу в твою теорию, мы будем квиты.
— Ты, мой батюшка, что! — вдруг всплеснув руками, сказала бабушка, теперь только заметившая Райского. — В каком виде! Люди, Егорка! — да как это вы угораздились сойтись? Из какой тьмы кромешной! Посмотри, с тебя течет, лужа на полу! Борюшка!
ведь ты уходишь себя! Они домой ехали, а тебя кто толкал из дома?
Вот — охота пуще неволи! Поди, поди переоденься, — да рому к чаю! — Иван Иваныч! —
вот и вы пошли бы с ним… Да знакомы ли вы? Внук мой, Борис Павлыч Райский — Иван Иваныч Тушин!..
— Или еще лучше, приходи по четвергам да по субботам вечером: в эти дни я в трех домах уроки даю. Почти в полночь прихожу домой.
Вот ты и пожертвуй вечер, поволочись немного, пококетничай!
Ведь ты любишь болтать с бабами! А она только тобой и бредит…
— Что это за новость? По вашему письму я подумал, не рехнулись ли вы?
Ведь у вас есть один талант, отчего бросились опять в сторону? Возьмите карандаш да опять в академию — да
вот купите это. — Он показал на толстую тетрадь литографированных анатомических рисунков. — Выдумали скульптуру! Поздно… С чего вы это взяли!..
Неточные совпадения
— А ей-богу, так!
Ведь у меня что год, то бегают. Народ-то больно прожорлив, от праздности завел привычку трескать, а у меня есть и самому нечего… А уж я бы за них что ни дай взял бы. Так посоветуйте вашему приятелю-то: отыщись
ведь только десяток, так
вот уж у него славная деньга.
Ведь ревизская душа стóит в пятистах рублях.
«А мне пусть их все передерутся, — думал Хлобуев, выходя. — Афанасий Васильевич не глуп. Он дал мне это порученье, верно, обдумавши. Исполнить его —
вот и все». Он стал думать о дороге, в то время, когда Муразов все еще повторял в себе: «Презагадочный для меня человек Павел Иванович Чичиков!
Ведь если бы с этакой волей и настойчивостью да на доброе дело!»
Вот мы и просветились, а
ведь как живем?
—
Ведь вот не сыщешь, а у меня был славный ликерчик, если только не выпили! народ такие воры! А
вот разве не это ли он? — Чичиков увидел в руках его графинчик, который был весь в пыли, как в фуфайке. — Еще покойница делала, — продолжал Плюшкин, — мошенница ключница совсем было его забросила и даже не закупорила, каналья! Козявки и всякая дрянь было напичкались туда, но я весь сор-то повынул, и теперь
вот чистенькая; я вам налью рюмочку.
— Ах, боже мой! что ж я так сижу перед вами!
вот хорошо!
Ведь вы знаете, Анна Григорьевна, с чем я приехала к вам? — Тут дыхание гостьи сперлось, слова, как ястребы, готовы были пуститься в погоню одно за другим, и только нужно было до такой степени быть бесчеловечной, какова была искренняя приятельница, чтобы решиться остановить ее.