Неточные совпадения
— Нет, не
бойтесь, по крайней мере теперь я не расположен к этому. Я хотел
сказать другое.
Марфенька испугалась. Верочка ничего не
сказала; но когда Борис пришел к двери дома, она уже стояла, крепко прижавшись к ней,
боясь, чтоб ее не оттащили прочь, и ухватясь за ручку замка.
— Разве я тебе не говорила? Это председатель палаты, важный человек: солидный, умный, молчит все; а если
скажет, даром слов не тратит. Его все
боятся в городе: что он
сказал, то и свято. Ты приласкайся к нему: он любит пожурить…
— И правду
сказать, есть чего
бояться предков! — заметила совершенно свободно и покойно Софья, — если только они слышат и видят вас! Чего не было сегодня! и упреки, и declaration, [признание (фр.).] и ревность… Я думала, что это возможно только на сцене… Ах, cousin… — с веселым вздохом заключила она, впадая в свой слегка насмешливый и покойный тон.
— Не
бойтесь! Я
сказал, что надежды могли бы разыграться от взаимности, а ее ведь… нет? — робко спросил он и пытливо взглянул на нее, чувствуя, что, при всей безнадежности, надежда еще не совсем испарилась из него, и тут же мысленно назвал себя дураком.
— Успокойтесь: ничего этого нет, —
сказала она кротко, — и мне остается только поблагодарить вас за этот новый урок, за предостережение. Но я в затруднении теперь, чему следовать: тогда вы толкали туда, на улицу — теперь…
боитесь за меня. Что же мне, бедной, делать!.. — с комическим послушанием спросила она.
— Марфенька! Я тебя просвещу! — обратился он к ней. — Видите ли, бабушка: этот домик, со всем, что здесь есть, как будто для Марфеньки выстроен, —
сказал Райский, — только детские надо надстроить. Люби, Марфенька, не
бойся бабушки. А вы, бабушка, мешаете принять подарок!
— Вы морщитесь: не
бойтесь, —
сказал Марк, — я не сожгу дома и не зарежу никого. Сегодня я особенно пью, потому что устал и озяб. Я не пьяница.
— Вот Марфенька
боится, —
сказал он, желая поправиться, — и сама не знает почему…
— Мы без вас, бабушка, не поедем, —
сказала Марфенька, — я тоже
боюсь переезжать Волгу.
— Нет, грех
сказать: почто обижать? Только чудной такой: я нешто его
боюсь!
— Я никого не
боюсь, —
сказала она тихо, — и бабушка знает это и уважает мою свободу. Последуйте и вы ее примеру… Вот мое желание! Только это я и хотела
сказать.
— Вот я до логики-то и добираюсь, —
сказал Марк, — только
боюсь, не две ли логики у нас!..
— Я этого не
боюсь, —
сказала Марфенька, — гром бьет все больше мужиков, — а так, просто страшно!
Этот атлет по росту и силе, по-видимому не ведающий никаких страхов и опасностей здоровяк, робел перед красивой, слабой девочкой, жался от ее взглядов в угол, взвешивал свои слова при ней, очевидно сдерживал движения, караулил ее взгляд, не прочтет ли в нем какого-нибудь желания,
боялся, не
сказать бы чего-нибудь неловко, не промахнуться, не показаться неуклюжим.
— Непременно, Марфа Васильевна, и сегодня же вечером. Поэтому не
бойтесь выслушать меня. Я так сроднился, сблизился с вами, что если нас вдруг разлучить теперь… Вы хотите этого,
скажите?
— Да,
сказала бы, бабушке на ушко, и потом спрятала бы голову под подушку на целый день. А здесь… одни — Боже мой! — досказала она, кидая взгляд ужаса на небо. — Я
боюсь теперь показаться в комнату; какое у меня лицо — бабушка сейчас заметит.
— Никто не
боится! —
сказала она, выходя нехотя и стараясь не глядеть на Райского.
— Нет, нет, — смеясь,
сказал Марк, — не
бойтесь. Я бросил этих скотов; не стоит с ними связываться.
— Чем бы дитя ни тешилось, только бы не плакало, — заметила она и почти верно определила этой пословицей значение писанья Райского. У него уходило время, сила фантазии разрешалась естественным путем, и он не замечал жизни, не знал скуки, никуда и ничего не хотел. — Зачем только ты пишешь все по ночам? —
сказала она. — Смерть —
боюсь… Ну, как заснешь над своей драмой? И шутка ли, до света? ведь ты изведешь себя. Посмотри, ты иногда желт, как переспелый огурец…
— Ничего… Вы только проводите меня домой, помогите взойти на лестницу — я
боюсь чего-то… Я лягу… простите меня, я встревожила вас напрасно… вызвала сюда… Вы бы уехали и забыли меня. У меня просто лихорадка… Вы не сердитесь!.. — ласково
сказала она.
— Вот как! я делаю успехи в твоем доверии, Вера! —
сказал, смеясь, Райский, — вкусу моему веришь и честности, даже деньги не
боялась отдать…
— Я не
боюсь… —
сказала Крицкая, надевая мантилью.
— Полно тебе, болтунья! — полусердито
сказала бабушка. — Поди к Верочке и узнай, что она? Чтобы к обедне не опоздала с нами! Я бы сама зашла к ней, да
боюсь подниматься на лестницу.
Марфенька печалилась и ревновала ее к сестре, но
сказать боялась и потихоньку плакала. Едва ли это была не первая серьезная печаль Марфеньки, так что и она бессознательно приняла общий серьезно-туманный тон, какой лежал над Малиновкой и ее жителями.
— Эта нежность мне не к лицу. На сплетню я плюю, а в городе мимоходом
скажу, как мы говорили сейчас, что я сватался и получил отказ, что это огорчило вас, меня и весь дом… так как я давно надеялся… Тот уезжает завтра или послезавтра навсегда (я уж справился) — и все забудется. Я и прежде ничего не
боялся, а теперь мне нечем дорожить. Я все равно, что живу, что нет с тех пор, как решено, что Вера Васильевна не будет никогда моей женой…
— Садовник спал там где-то в углу и будто все видел и слышал. Он молчал,
боялся, был крепостной… А эта пьяная баба, его вдова, от него слышала — и болтает… Разумеется, вздор — кто поверит! я первая говорю: ложь, ложь! эта святая, почтенная Татьяна Марковна!.. — Крицкая закатилась опять смехом и вдруг сдержалась. — Но что с вами? Allons donc, oubliez tout! Vive la joie! [Забудьте все! Да здравствует веселье! (фр.)] —
сказала она. — Что вы нахмурились? перестаньте. Я велю еще подать вина!
— Хорошо, хорошо, поскорей, пожалуйста, — отвечал Левин, с трудом удерживая улыбку счастья, выступавшую невольно на его лице. «Да, — думал он, — вот это жизнь, вот это счастье! Вместе, сказала она, давайте кататься вместе. Сказать ей теперь? Но ведь я оттого и
боюсь сказать, что теперь я счастлив, счастлив хоть надеждой… А тогда?… Но надо же! надо, надо! Прочь слабость!»
Неточные совпадения
Они,
сказать правду,
боятся нового генерал-губернатора, чтобы из-за тебя чего-нибудь не вышло; а я насчет генерал-губернатора такого мнения, что если он подымет нос и заважничает, то с дворянством решительно ничего не сделает.
Откуда возьмется и надутость и чопорность, станет ворочаться по вытверженным наставлениям, станет ломать голову и придумывать, с кем и как, и сколько нужно говорить, как на кого смотреть, всякую минуту будет
бояться, чтобы не
сказать больше, чем нужно, запутается наконец сама, и кончится тем, что станет наконец врать всю жизнь, и выдет просто черт знает что!» Здесь он несколько времени помолчал и потом прибавил: «А любопытно бы знать, чьих она? что, как ее отец? богатый ли помещик почтенного нрава или просто благомыслящий человек с капиталом, приобретенным на службе?
— Видишь, я прав, —
сказал опять слепой, ударив в ладоши, — Янко не
боится ни моря, ни ветров, ни тумана, ни береговых сторожей; прислушайся-ка: это не вода плещет, меня не обманешь, — это его длинные весла.
— Ну, брат Грушницкий, жаль, что промахнулся! —
сказал капитан, — теперь твоя очередь, становись! Обними меня прежде: мы уж не увидимся! — Они обнялись; капитан едва мог удержаться от смеха. — Не
бойся, — прибавил он, хитро взглянув на Грушницкого, — все вздор на свете!.. Натура — дура, судьба — индейка, а жизнь — копейка!
— То есть не то чтобы… видишь, в последнее время, вот как ты заболел, мне часто и много приходилось об тебе поминать… Ну, он слушал… и как узнал, что ты по юридическому и кончить курса не можешь, по обстоятельствам, то
сказал: «Как жаль!» Я и заключил… то есть все это вместе, не одно ведь это; вчера Заметов… Видишь, Родя, я тебе что-то вчера болтал в пьяном виде, как домой-то шли… так я, брат,
боюсь, чтоб ты не преувеличил, видишь…