Неточные совпадения
— А как ты думал? Еще хорошо, если пораньше отделаюсь да успею хоть в Екатерингоф прокатиться… Да,
я заехал спросить: не
поедешь ли ты на гулянье?
Я бы заехал…
— Однако
мне пора в типографию! — сказал Пенкин. —
Я, знаете, зачем пришел к вам?
Я хотел предложить вам
ехать в Екатерингоф; у
меня коляска.
Мне завтра надо статью писать о гулянье: вместе бы наблюдать стали, чего бы не заметил
я, вы бы сообщили
мне; веселее бы было. Поедемте…
— Куда это
ехать?
Я не хотел
ехать никуда…
— Это
я по сырости
поеду! И чего
я там не видал? Вон дождь собирается, пасмурно на дворе, — лениво говорил Обломов.
Я баб погнал по мужей: бабы те не воротились, а проживают, слышно, в Челках, а в Челки
поехал кум мой из Верхлева; управляющий послал его туда: соху, слышь, заморскую привезли, а управляющий послал кума в Челки оную соху посмотреть.
— Ну,
я пойду, — сказал Тарантьев, надевая шляпу, — а к пяти часам буду:
мне надо кое-куда зайти: обещали место в питейной конторе, так велели понаведаться… Да вот что, Илья Ильич: не наймешь ли ты коляску сегодня, в Екатерингоф
ехать? И
меня бы взял.
— Это кончено: ты переедешь.
Я сейчас
еду к куме, про место в другой раз наведаюсь…
— Теперь
мне еще рано
ехать, — отвечал Илья Ильич, — прежде дай кончить план преобразований, которые
я намерен ввести в имение… Да знаешь ли что, Михей Андреич? — вдруг сказал Обломов. — Съезди-ка ты. Дело ты знаешь, места тебе тоже известны; а
я бы не пожалел издержек.
Я слышал, он какую-то машину
поехал смотреть да заказывать: видно, тиски-то для русских денег!
— А что, Татьяна Ивановна,
поедет она сегодня куда-нибудь? — спросил кучер, —
мне бы вон тут недалечко сходить?
— Вот, если б Обломова сын пропал, — сказал он на предложение жены
поехать поискать Андрея, — так
я бы поднял на ноги всю деревню и земскую полицию, а Андрей придет. О, добрый бурш!
— Ну, давай как есть. Мои чемодан внеси в гостиную;
я у вас остановлюсь.
Я сейчас оденусь, и ты будь готов, Илья. Мы пообедаем где-нибудь на ходу, потом
поедем дома в два, три, и…
— В какие дома мы еще
поедем? — горестно воскликнул Обломов. — К незнакомым? Что выдумал!
Я пойду лучше к Ивану Герасимовичу; дня три не был.
«Верно, Андрей рассказал, что на
мне были вчера надеты чулки разные или рубашка наизнанку!» — заключил он и
поехал домой не в духе и от этого предположения, и еще более от приглашения обедать, на которое отвечал поклоном: значит, принял.
— Да,
я хочу
ехать в деревню пожить, так приготовляюсь понемногу.
—
Я как будто получше, посвежее, нежели как был в городе, — сказал он, — глаза у
меня не тусклые… Вот ячмень показался было, да и пропал… Должно быть, от здешнего воздуха; много хожу, вина не пью совсем, не лежу… Не надо и в Египет
ехать.
— Да, ma tante,
мне нужно переменить лиловое платье, — говорила Ольга, и они
ехали вместе; или: — Нет, ma tante, — скажет Ольга, —
я недавно была.
— Что ты, с ума сошел?
Я на днях
поеду за границу, — с сердцем перебил Обломов.
— Что ж тебе так странно?
Поеду, да и конец… У
меня и паспорт готов, — сказал Обломов.
— Отчего не
поеду? У
меня и паспорт есть: вот
я покажу. И чемодан куплен.
— Нет, потом
ехать в Обломовку… Ведь Андрей Иваныч писал, что надо делать в деревне:
я не знаю, какие там у вас дела, постройка, что ли? — спросила она, глядя ему в лицо.
«Ах, скорей бы кончить да сидеть с ней рядом, не таскаться такую даль сюда! — думал он. — А то после такого лета да еще видеться урывками, украдкой, играть роль влюбленного мальчика… Правду сказать,
я бы сегодня не
поехал в театр, если б уж был женат: шестой раз слышу эту оперу…»
«Нет, уж сегодня не
поеду; надо решить дело скорей, да потом… Что это, ответа поверенный не шлет из деревни?..
Я бы давно уехал, перед отъездом обручился бы с Ольгой… Ах, а она все смотрит на
меня! Беда, право!»
— Ничего-с, отпуск на четыре месяца возьмет. Вы извольте решиться, а
я привезу его сюда. Ведь он не даром
поедет…
— Иначе ведь самому надо
ехать, — сказал Обломов, —
мне бы, признаться, этого не хотелось.
Я совсем отвык ездить по дорогам, особенно зимой… никогда даже не езжал.
— Если даже
я и
поеду, — продолжал Обломов, — то ведь решительно из этого ничего не выйдет:
я толку не добьюсь; мужики
меня обманут; староста скажет, что хочет, —
я должен верить всему; денег даст, сколько вздумает. Ах, Андрея нет здесь: он бы все уладил! — с огорчением прибавил он.
— Послушай, Ольга, не гляди на
меня так:
мне страшно! — сказал он. —
Я передумал: совсем иначе надо устроить!.. — продолжал потом, постепенно понижая тон, останавливаясь и стараясь вникнуть в этот новый для него смысл ее глаз, губ и говорящих бровей, —
я решил сам
ехать в деревню, вместе с поверенным… чтоб там… — едва слышно досказал он.
— Что ты говоришь, Андрей! — сказал он, вставая с места. —
Поедем, ради Бога, сейчас, сию минуту:
я у ног ее выпрошу прошение…
— Теперь в Швейцарии. К осени она с теткой
поедет к себе в деревню.
Я за этим здесь теперь: нужно еще окончательно похлопотать в палате. Барон не доделал дела; он вздумал посвататься за Ольгу…
— Опять сообразить! Знаю
я твои соображения: сообразишь, как года два назад сообразил
ехать за границу.
Поедем на той неделе.
— Ну, Илья! Ты в самом деле умер, погиб! — заключил он. — Одевайся,
поедем ко
мне!
— Ты будешь получать втрое больше, — сказал он, — только
я долго твоим арендатором не буду, — у
меня свои дела есть.
Поедем в деревню теперь, или приезжай вслед за
мной.
Я буду в имении Ольги: это в трехстах верстах, заеду и к тебе, выгоню поверенного, распоряжусь, а потом являйся сам.
Я от тебя не отстану.
Ни внезапной краски, ни радости до испуга, ни томного или трепещущего огнем взгляда он не подкараулил никогда, и если было что-нибудь похожее на это, показалось ему, что лицо ее будто исказилось болью, когда он скажет, что на днях уедет в Италию, только лишь сердце у него замрет и обольется кровью от этих драгоценных и редких минут, как вдруг опять все точно задернется флером; она наивно и открыто прибавит: «Как жаль, что
я не могу
поехать с вами туда, а ужасно хотелось бы!
—
Мне ужасно скучно будет, — сказала она, — плакать готова,
я точно сирота теперь. Ma tante! Посмотрите, Андрей Иваныч
едет! — плаксиво прибавила она.
— Не торопитесь, — прибавил он, — скажите, чего
я стою, когда кончится ваш сердечный траур, траур приличия.
Мне кое-что сказал и этот год. А теперь решите только вопрос:
ехать мне или… оставаться?
— Нет, Андрей, — сказал он, — не любви и не ревности
я боюсь, а все-таки к вам не
поеду.
—
Едем же! — настаивал Штольц. — Это ее воля; она не отстанет.
Я устану, а она нет. Это такой огонь, такая жизнь, что даже подчас достается
мне. Опять забродит у тебя в душе прошлое. Вспомнишь парк, сирень и будешь пошевеливаться…
— Отчего? Что с тобой? — начал было Штольц. — Ты знаешь
меня:
я давно задал себе эту задачу и не отступлюсь. До сих пор
меня отвлекали разные дела, а теперь
я свободен. Ты должен жить с нами, вблизи нас: мы с Ольгой так решили, так и будет. Слава Богу, что
я застал тебя таким же, а не хуже.
Я не надеялся…
Едем же!..
Я готов силой увезти тебя! Надо жить иначе, ты понимаешь как…
— Нет, Илья, ты что-то говоришь, да не договариваешь. А все-таки
я увезу тебя, именно потому и увезу, что подозреваю… Послушай, — сказал он, — надень что-нибудь, и
поедем ко
мне, просиди у
меня вечер.
Я тебе расскажу много-много: ты не знаешь, что закипело у нас теперь, ты не слыхал?..
— Ну, полно, не бродяжничай и не пьянствуй, приходи ко
мне,
я тебе угол дам, в деревню
поедем — слышишь?