Неточные совпадения
Лицо Обломова вдруг облилось румянцем
счастья: мечта была так ярка, жива, поэтична, что он мгновенно повернулся лицом к подушке. Он вдруг почувствовал смутное желание
любви, тихого
счастья, вдруг зажаждал полей и холмов своей родины, своего дома, жены и детей…
Дождь ли пойдет — какой благотворный летний дождь! Хлынет бойко, обильно, весело запрыгает, точно крупные и жаркие слезы внезапно обрадованного человека; а только перестанет — солнце уже опять с ясной улыбкой
любви осматривает и сушит поля и пригорки; и вся страна опять улыбается
счастьем в ответ солнцу.
— Умрете… вы, — с запинкой продолжала она, — я буду носить вечный траур по вас и никогда более не улыбнусь в жизни. Полюбите другую — роптать, проклинать не стану, а про себя пожелаю вам
счастья… Для меня
любовь эта — все равно что… жизнь, а жизнь…
— В чем же
счастье у вас в
любви, — спросил он, — если у вас нет тех живых радостей, какие испытываю я?
Теперь уже я думаю иначе. А что будет, когда я привяжусь к ней, когда видеться — сделается не роскошью жизни, а необходимостью, когда
любовь вопьется в сердце (недаром я чувствую там отверделость)? Как оторваться тогда? Переживешь ли эту боль? Худо будет мне. Я и теперь без ужаса не могу подумать об этом. Если б вы были опытнее, старше, тогда бы я благословил свое
счастье и подал вам руку навсегда. А то…
— А вы видите только мрачное впереди; вам
счастье нипочем… Это неблагодарность, — продолжала она, — это не
любовь, это…
Она искала, отчего происходит эта неполнота, неудовлетворенность
счастья? Чего недостает ей? Что еще нужно? Ведь это судьба — назначение любить Обломова?
Любовь эта оправдывается его кротостью, чистой верой в добро, а пуще всего нежностью, нежностью, какой она не видала никогда в глазах мужчины.
Обломов не учился
любви, он засыпал в своей сладостной дремоте, о которой некогда мечтал вслух при Штольце. По временам он начинал веровать в постоянную безоблачность жизни, и опять ему снилась Обломовка, населенная добрыми, дружескими и беззаботными лицами, сиденье на террасе, раздумье от полноты удовлетворенного
счастья.
«Да, — говорил он с собой, — вот он где, мир прямого, благородного и прочного
счастья! Стыдно мне было до сих пор скрывать эти цветы, носиться в аромате
любви, точно мальчику, искать свиданий, ходить при луне, подслушивать биение девического сердца, ловить трепет ее мечты… Боже!»
Ему было очень скучно не видеть Ольги в неположенные дни, не слышать ее голоса, не читать в глазах все той же, неизменяющейся ласки,
любви,
счастья.
—
Счастье,
счастье! — едко проговорил он потом. — Как ты хрупко, как ненадежно! Покрывало, венок,
любовь,
любовь! А деньги где? а жить чем? И тебя надо купить,
любовь, чистое, законное благо.
— Плачет, не спит этот ангел! — восклицал Обломов. — Господи! Зачем она любит меня? Зачем я люблю ее? Зачем мы встретились? Это все Андрей: он привил
любовь, как оспу, нам обоим. И что это за жизнь, всё волнения да тревоги! Когда же будет мирное
счастье, покой?
Она хотела доследить до конца, как в его ленивой душе
любовь совершит переворот, как окончательно спадет с него гнет, как он не устоит перед близким
счастьем, получит благоприятный ответ из деревни и, сияющий, прибежит, прилетит и положит его к ее ногам, как они оба, вперегонку, бросятся к тетке, и потом…
Нет, она так сознательно покоряется ему. Правда, глаза ее горят, когда он развивает какую-нибудь идею или обнажает душу перед ней; она обливает его лучами взгляда, но всегда видно, за что; иногда сама же она говорит и причину. А в
любви заслуга приобретается так слепо, безотчетно, и в этой-то слепоте и безотчетности и лежит
счастье. Оскорбляется она, сейчас же видно, за что оскорблена.
Но если она заглушала даже всякий лукавый и льстивый шепот сердца, то не могла совладеть с грезами воображения: часто перед глазами ее, против ее власти, становился и сиял образ этой другой
любви; все обольстительнее, обольстительнее росла мечта роскошного
счастья, не с Обломовым, не в ленивой дремоте, а на широкой арене всесторонней жизни, со всей ее глубиной, со всеми прелестями и скорбями —
счастья с Штольцем…
«Видно, не дано этого блага во всей его полноте, — думал он, — или те сердца, которые озарены светом такой
любви, застенчивы: они робеют и прячутся, не стараясь оспаривать умников; может быть, жалеют их, прощают им во имя своего
счастья, что те топчут в грязь цветок, за неимением почвы, где бы он мог глубоко пустить корни и вырасти в такое дерево, которое бы осенило всю жизнь».
Неточные совпадения
Моя
любовь никому не принесла
счастья, потому что я ничем не жертвовал для тех, кого любил: я любил для себя, для собственного удовольствия; я только удовлетворял странную потребность сердца, с жадностью поглощая их чувства, их нежность, их радости и страданья — и никогда не мог насытиться.
Я не мог надеяться на взаимность, да и не думал о ней: душа моя и без того была преисполнена
счастием. Я не понимал, что за чувство
любви, наполнявшее мою душу отрадой, можно было бы требовать еще большего
счастия и желать чего-нибудь, кроме того, чтобы чувство это никогда не прекращалось. Мне и так было хорошо. Сердце билось, как голубь, кровь беспрестанно приливала к нему, и хотелось плакать.
Они неуловимы, но исполнены чистой
любовью и надеждами на светлое
счастие.
Они и понятия не имеют о том, что такое
счастье, они не знают, что без этой
любви для нас ни
счастья, ни несчастья — нет жизни», думал он.
Она тяжело дышала, не глядя на него. Она испытывала восторг. Душа ее была переполнена
счастьем. Она никак не ожидала, что высказанная
любовь его произведет на нее такое сильное впечатление. Но это продолжалось только одно мгновение. Она вспомнила Вронского. Она подняла на Левина свои светлые правдивые глаза и, увидав его отчаянное лицо, поспешно ответила: