Неточные совпадения
— Звал? Зачем же это я звал —
не помню! —
отвечал он, потягиваясь. — Поди пока к себе, а я вспомню.
— Я
не ломал, —
отвечал Захар, — она сама изломалась;
не век же ей быть: надо когда-нибудь изломаться.
— Готово давно! —
отвечал Захар, — чего вы
не встаете?
— Что ж делать? — вот он чем отделывается от меня! —
отвечал Илья Ильич. — Он меня спрашивает! Мне что за дело? Ты
не беспокой меня, а там, как хочешь, так и распорядись, только чтоб
не переезжать.
Не может постараться для барина!
— Теперь мне еще рано ехать, —
отвечал Илья Ильич, — прежде дай кончить план преобразований, которые я намерен ввести в имение… Да знаешь ли что, Михей Андреич? — вдруг сказал Обломов. — Съезди-ка ты. Дело ты знаешь, места тебе тоже известны; а я бы
не пожалел издержек.
— Э! Какие выдумки! —
отвечал Тарантьев. — Чтоб я писать стал! Я и в должности третий день
не пишу: как сяду, так слеза из левого глаза и начнет бить; видно, надуло, да и голова затекает, как нагнусь… Лентяй ты, лентяй! Пропадешь, брат, Илья Ильич, ни за копейку!
—
Не дам! — холодно
отвечал Захар. — Пусть прежде они принесут назад жилет да нашу рубашку: пятый месяц гостит там. Взяли вот этак же на именины, да и поминай как звали; жилет-то бархатный, а рубашка тонкая, голландская: двадцать пять рублев стоит.
Не дам фрака!
— Очень хорошо-с, —
отвечал Алексеев. — В самом деле, еще помешаю как-нибудь… А я пойду пока скажу, чтоб нас
не ждали в Екатерингоф. Прощайте, Илья Ильич.
Но все подчиненные чего-то робели в присутствии начальника; они на его ласковый вопрос
отвечали не своим, а каким-то другим голосом, каким с прочими
не говорили.
—
Не был, —
отвечал Захар.
— Я соскучился, что вы всё здоровы,
не зовете, сам зашел, —
отвечал доктор шутливо. — Нет, — прибавил он потом серьезно, — я был вверху, у вашего соседа, да и зашел проведать.
— И так
не вникнул! — смиренно
отвечал Захар, готовый во всем согласиться с барином, лишь бы
не доводить дела до патетических сцен, которые были для него хуже горькой редьки.
— Несу ножи точить в людскую, —
отвечает тот,
не взглянув на барина.
— Ну иди, иди! —
отвечал барин. — Да смотри,
не пролей молоко-то. — А ты, Захарка, постреленок, куда опять бежишь? — кричал потом. — Вот я тебе дам бегать! Уж я вижу, что ты это в третий раз бежишь. Пошел назад, в прихожую!
— Так что ж, что шаталось? —
отвечал Обломов. — Да вот
не развалилось же, даром что шестнадцать лет без поправки стоит. Славно тогда сделал Лука!.. Вот был плотник, так плотник… умер — царство ему небесное! Нынче избаловались:
не сделают так.
— Ох, грустно, голубушка! —
отвечает с тяжким вздохом гостья. — Прогневали мы Господа Бога, окаянные.
Не бывать добру.
— А где он? —
отвечала жена. — Еще надо сыскать. Да погоди, что торопиться? Вот, Бог даст, дождемся праздника, разговеемся, тогда и напишешь; еще
не уйдет…
— Нет, Татьяна Ивановна, —
отвечал Захар, бросив на нее свой односторонний взгляд, —
не то что нынче: совсем никуда
не годен стал — и говорить-то тошно!
— Куда ее унесет! —
отвечала Татьяна. — Сидит с своим ненаглядным, да
не налюбуются друг на друга.
«Верно, Андрей рассказал, что на мне были вчера надеты чулки разные или рубашка наизнанку!» — заключил он и поехал домой
не в духе и от этого предположения, и еще более от приглашения обедать, на которое
отвечал поклоном: значит, принял.
— Правда, —
отвечал он, — но только
не очень… У меня есть занятия.
— Зачем же ты наговариваешь на меня? —
отвечал Обломов. — Я вовсе
не страстно люблю музыку…
— Тут следует сказать какой-нибудь комплимент, —
отвечал Обломов. — Я
не умею, да если б и умел, так
не решился бы…
—
Не смею, —
отвечал Обломов, — вы
не актриса…
А что сказать? Сделать суровую мину, посмотреть на него гордо или даже вовсе
не посмотреть, а надменно и сухо заметить, что она «никак
не ожидала от него такого поступка: за кого он ее считает, что позволил себе такую дерзость?..». Так Сонечка в мазурке
отвечала какому-то корнету, хотя сама из всех сил хлопотала, чтоб вскружить ему голову.
— Я
не спрашиваю вас, —
отвечала она равнодушно.
— Что ж это будет, с одной дачи на другую станем переезжать? —
отвечал он. — Чего там
не видали? Михея Андреича, что ли?
—
Не спрашивали, так и
не сказал, —
отвечал Захар.
— Нет, я романов почти
не читаю, —
отвечал он очень покойно, — я читал «Историю открытий и изобретений».
В лесу те же деревья, но в шуме их явился особенный смысл: между ними и ею водворилось живое согласие. Птицы
не просто трещат и щебечут, а все что-то говорят между собой; и все говорит вокруг, все
отвечает ее настроению; цветок распускается, и она слышит будто его дыхание.
Бедный Обломов то повторял зады, то бросался в книжные лавки за новыми увражами и иногда целую ночь
не спал, рылся, читал, чтоб утром, будто нечаянно,
отвечать на вчерашний вопрос знанием, вынутым из архива памяти.
Я сказал вам, что люблю вас, вы
ответили тем же — слышите ли, какой диссонанс звучит в этом?
Не слышите? Так услышите позже, когда я уже буду в бездне. Посмотрите на меня, вдумайтесь в мое существование: можно ли вам любить меня, любите ли вы меня? «Люблю, люблю, люблю!» — сказали вы вчера. «Нет, нет, нет!» — твердо
отвечаю я.
Впрочем, Ольга могла только поверхностно наблюдать за деятельностью своего друга, и то в доступной ей сфере. Весело ли он смотрит, охотно ли ездит всюду, является ли в условный час в рощу, насколько занимает его городская новость, общий разговор. Всего ревнивее следит она,
не выпускает ли он из вида главную цель жизни. Если она и спросила его о палате, так затем только, чтоб
отвечать что-нибудь Штольцу о делах его друга.
— Ничего, —
отвечала она, всхлипывая, —
не мешай, дай выплакаться… огонь выйдет слезами, мне легче будет; это все нервы играют…
Если Ольге приходилось иногда раздумываться над Обломовым, над своей любовью к нему, если от этой любви оставалось праздное время и праздное место в сердце, если вопросы ее
не все находили полный и всегда готовый ответ в его голове и воля его молчала на призыв ее воли, и на ее бодрость и трепетанье жизни он
отвечал только неподвижно-страстным взглядом, — она впадала в тягостную задумчивость: что-то холодное, как змея, вползало в сердце, отрезвляло ее от мечты, и теплый, сказочный мир любви превращался в какой-то осенний день, когда все предметы кажутся в сером цвете.
Что ж за дело, что
не на всякий взгляд ее он
отвечает понятным взглядом, что
не то звучит иногда в его голосе, что ей как будто уже звучало однажды,
не то во сне,
не то наяву… Это воображение, нервы: что слушать их и мудрить?
— И видеть
не хочу, —
отвечал Обломов, — зачем я туда перееду? Мне далеко…
— Да-с, —
отвечала она. — Вам, может быть, нужно с братцем поговорить? — нерешительно спросила она. — Они в должности, раньше пяти часов
не приходят.
И лицо ее принимало дельное и заботливое выражение; даже тупость пропадала, когда она заговаривала о знакомом ей предмете. На всякий же вопрос,
не касавшийся какой-нибудь положительной известной ей цели, она
отвечала усмешкой и молчанием.
— Как угодно-с, —
отвечал Иван Матвеевич. — А если
не приищете жильца, как же насчет контракта? Сделаете удовлетворение?.. Вам убыток будет.
—
Не стану, — тихо
отвечал Захар,
не поняв половины слов и зная только, что они «жалкие».
— Я
не забыла ни стыда, ни воспитания, ни долга, — гордо
ответила она, отняв руку от него.
— Да, деревня, —
отвечала она задумчиво, но
не ему, а так кому-то, на воздух.
— Меня?
Не может быть! —
отвечал Обломов. — Где она?
—
Не пойду, — решительно
отвечал Захар.
—
Не был, —
отвечал Обломов голосом школьника.
И главное, все это делалось покойно:
не было у него ни опухоли у сердца, ни разу он
не волновался тревогой о том, увидит ли он хозяйку или нет, что она подумает, что сказать ей, как
отвечать на ее вопрос, как она взглянет, — ничего, ничего.
— Нет, — с тупым взглядом удивления
отвечала она, — они мне никакого письма
не давали.
— Они мне
не должны, —
отвечала она, — а что я закладывала серебро, земчуг и мех, так это я для себя закладывала. Маше и себе башмаки купила, Ванюше на рубашки да в зеленные лавки отдала. А на Илью Ильича ни копеечки
не пошло.