Неточные совпадения
И отец,
и дед,
и даже шурин
и все совершенно Башмачкины ходили в сапогах, переменяя
только раза три в год подметки.
И он брал, посмотрев
только на бумагу, не глядя, кто ему подложил
и имел ли на то право.
Один директор, будучи добрый человек
и желая вознаградить его за долгую службу, приказал дать ему что-нибудь поважнее, чем обыкновенное переписыванье; именно из готового уже дела велено было ему сделать какое-то отношение в другое присутственное место; дело состояло
только в том, чтобы переменить заглавный титул да переменить кое-где глаголы из первого лица в третье.
Так протекала мирная жизнь человека, который с четырьмястами жалованья умел быть довольным своим жребием,
и дотекла бы, может быть, до глубокой старости, если бы не было разных бедствий, рассыпанных на жизненной дороге не
только титулярным, но даже тайным, действительным, надворным
и всяким советникам, даже
и тем, которые не дают никому советов, ни от кого не берут их сами.
Петровичем он начал называться с тех пор, как получил отпускную
и стал попивать довольно сильно по всяким праздникам, сначала по большим, а потом, без разбору, по всем церковным, где
только стоял в календаре крестик.
Так как мы уже заикнулись про жену, то нужно будет
и о ней сказать слова два; но, к сожалению, о ней не много было известно, разве
только то, что у Петровича есть жена, носит даже чепчик, а не платок; но красотою, как кажется, она не могла похвастаться; по крайней мере при встрече с нею одни
только гвардейские солдаты заглядывали ей под чепчик, моргнувши усом
и испустивши какой-то особый голос.
— А я вот того, Петрович… шинель-то, сукно… вот видишь, везде в других местах совсем крепкое, оно немножко запылилось,
и кажется, как будто старое, а оно новое, да вот
только в одном месте немного того… на спине, да еще вот на плече одном немного попротерлось, да вот на этом плече немножко — видишь, вот
и всё.
И работы немного…
При слове «новую» у Акакия Акакиевича затуманило в глазах,
и всё, что ни было в комнате, так
и пошло пред ним путаться. Он видел ясно одного
только генерала с заклеенным бумажкой лицом, находившегося на крышке Петровичевой табакерки.
Он ничего этого не заметил,
и потом уже, когда натолкнулся на будочника, который, поставя около себя свою алебарду, натряхивал из рожка на мозолистый кулак табаку, тогда
только немного очнулся,
и то потому, что будочник сказал: «Чего лезешь в самое рыло, разве нет тебе трухтуара?» Это заставило его оглянуться
и поворотить домой.
Здесь
только он начал собирать мысли, увидел в ясном
и настоящем виде свое положение, стал разговаривать с собою уже не отрывисто, но рассудительно
и откровенно, как с благоразумным приятелем, с которым можно поговорить о деле самом сердечном
и близком.
Петрович, точно, после субботы сильно косил глазом, голову держал к полу
и был совсем заспавшись; но при всем том, как
только узнал, в чем дело, точно как будто его черт толкнул.
Акакий Акакиевич думал, думал
и решил, что нужно будет уменьшить обыкновенные издержки, хотя по крайней мере в продолжение одного года: изгнать употребление чаю по вечерам, не зажигать по вечерам свечи, а если что понадобится делать, идти в комнату к хозяйке
и работать при ее свечке; ходя по улицам, ступать как можно легче
и осторожнее по камням
и плитам, почти на цыпочках, чтобы таким образом не истереть скоровременно подметок; как можно реже отдавать прачке мыть белье, а чтобы не занашивалось, то всякий раз, приходя домой, скидать его
и оставаться в одном
только демикотоновом халате, очень давнем
и щадимом даже самим временем.
Казалось, он чувствовал в полной мере, что сделал немалое дело
и что вдруг показал в себе бездну, разделяющую портных, которые подставляют
только подкладки
и переправляют, от тех, которые шьют заново.
Он вынул шинель из носового платка, в котором ее принес; платок был
только что от прачки, он уже потом свернул его
и положил в карман для употребления.
Петрович не упустил при сем случае сказать, что он так
только, потому что живет без вывески на небольшой улице
и притом давно знает Акакия Акакиевича, потому взял так дешево; а на Невском проспекте с него бы взяли за одну
только работу семьдесят пять рублей.
И долго еще потом за обедом он всё усмехался, как
только приходило ему на ум положение, в котором находился капот.
Теперь они сделались еще глуше
и уединеннее: фонари стали мелькать реже — масла, как видно, уже меньше отпускалось; пошли деревянные домы, заборы; нигде ни души; сверкал
только один снег по улицам да печально чернели с закрытыми ставнями заснувшие низенькие лачужки.
Акакий Акакиевич хотел было уже закричать «караул», как другой приставил ему к самому рту кулак величиною в чиновничью голову, примолвив: «А вот
только крикни!» Акакий Акакиевич чувствовал
только, как сняли с него шинель, дали ему пинка коленом,
и он упал навзничь в снег
и ничего уж больше не чувствовал.
Старуха, хозяйка квартиры его, услыша страшный стук в дверь, поспешно вскочила с постели
и с башмаком на одной
только ноге побежала отворять дверь, придерживая на груди своей, из скромности, рукою рубашку; но, отворив, отступила назад, увидя в таком виде Акакия Акакиевича.
Если ему случалось быть с ровными себе, он был еще человек как следует, человек очень порядочный, во многих отношениях даже не глупый человек; но как
только случалось ему быть в обществе, где были люди хоть одним чином пониже его, там он был просто хоть из рук вон: молчал,
и положение его возбуждало жалость, тем более что он сам даже чувствовал, что мог бы провести время несравненно лучше.
И вследствие таких рассуждений он оставался вечно в одном
и том же молчаливом состоянии, произнося
только изредка какие-то односложные звуки,
и приобрел таким образом титул скучнейшего человека.
Здесь надобно сказать, что значительный человек совершенно прилгнул: ему было время, они давно уже с приятелем переговорили обо всем
и уже давно перекладывали разговор весьма длинными молчаньями, слегка
только потрепливая друг друга по ляжке
и приговаривая: «Так-то, Иван Абрамович!» — «Этак-то, Степан Варламович!» Но при всем том, однако же, велел он чиновнику подождать, чтобы показать приятелю, человеку давно не служившему
и зажившемуся дома в деревне, сколько времени чиновники дожидаются у него в передней.
— Но, ваше превосходительство, — сказал Акакий Акакиевич, стараясь собрать всю небольшую горсть присутствия духа, какая
только в нем была,
и чувствуя в то же время, что он вспотел ужасным образом, — я ваше превосходительство осмелился утрудить потому, что секретари того… ненадежный народ…
Значительное лицо, кажется, не заметил, что Акакию Акакиевичу забралось уже за пятьдесят лет. Стало быть, если бы он
и мог назваться молодым человеком, то разве
только относительно, то есть в отношении к тому, кому уже было семьдесят лет.
Благодаря великодушному вспомоществованию петербургского климата болезнь пошла быстрее, чем можно было ожидать,
и когда явился доктор, то он, пощупавши пульс, ничего не нашелся сделать, как
только прописать припарку, единственно уже для того, чтобы больной не остался без благодетельной помощи медицины; а впрочем, тут же объявил ему чрез полтора суток непременный капут.
Далее он говорил совершенную бессмыслицу, так что ничего нельзя было понять; можно было
только видеть, что беспорядочные слова
и мысли ворочались около одной
и той же шинели.
По Петербургу пронеслись вдруг слухи, что у Калинкина моста
и далеко подальше стал показываться по ночам мертвец в виде чиновника, ищущего какой-то утащенной шинели
и под видом стащенной шинели сдирающий со всех плеч, не разбирая чина
и звания, всякие шинели: на кошках, на бобрах, на вате, енотовые, лисьи, медвежьи шубы — словом, всякого рода меха
и кожи, какие
только придумали люди для прикрытия собственной.
Один из департаментских чиновников видел своими глазами мертвеца
и узнал в нем тотчас Акакия Акакиевича; но это внушило ему, однако же, такой страх, что он бросился бежать со всех ног
и оттого не мог хорошенько рассмотреть, а видел
только, как тот издали погрозил ему пальцем.
Со всех сторон поступали беспрестанно жалобы, что спины
и плечи, пускай бы еще
только титулярных, а то даже самих тайных советников, подвержены совершенной простуде по причине ночного сдергивания шинелей.
Схвативши его за ворот, он вызвал своим криком двух других товарищей, которым поручил держать его, а сам полез
только на одну минуту за сапог, чтобы вытащить оттуда тавлинку с табаком, освежить на время шесть раз на веку примороженный нос свой; но табак, верно, был такого рода, которого не мог вынести даже
и мертвец.
Неточные совпадения
А тот… но после всё расскажем, // Не правда ль? Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь
и радость, // Не
только грусть… душа моя, // Уж никуда не годна я… // Под старость жизнь такая гадость…» //
И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась она.
Этого
только ему
и хотелось.
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались
только два, из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более
и более главные части хозяйства,
и мелкий взгляд его обращался к бумажкам
и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались
и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не человек; сено
и хлеб гнили, клади
и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень,
и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам
и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.
Полицеймейстер, точно, был чудотворец: как
только услышал он, в чем дело, в ту ж минуту кликнул квартального, бойкого малого в лакированных ботфортах,
и, кажется, всего два слова шепнул ему на ухо да прибавил
только: «Понимаешь!» — а уж там, в другой комнате, в продолжение того времени, как гости резалися в вист, появилась на столе белуга, осетры, семга, икра паюсная, икра свежепросольная, селедки, севрюжки, сыры, копченые языки
и балыки, — это все было со стороны рыбного ряда.
Да ведь я куплю на вывод, на вывод; теперь земли в Таврической
и Херсонской губерниях отдаются даром,
только заселяй.